Елена Воздвиженская – Сумеречные сказки (страница 8)

– А что, Дуняша, слыхала ли ты про петуха с красными глазами, что у Лукерьи есть?

– Слыхала, – кивнула Дуняша, – Бают, что петух тот днём спит, а ночью бдит. Лукерья ворожить да колдовать примется, а то чёрта в гости принимать, да может и забыться про время, а петух за тем следит, и Лукерью-то загодя предупреждает. Другие-то петухи ведь как, за ночь три раза поют, сначала после полуночи, потом ещё через час, а после перед самым рассветом. Так вот Лукерьин петух вперёд третьего петуха поёт, упреждает его.

– А это зачем? – спросила Марьюшка.

– Известно зачем. Ведьма-то с последними петухами силу свою бесовскую теряет, и чтобы в оплошность не попасть надобно ей до третьих петухов успеть дела свои кончить, вот её петух чёрный и предупреждает загодя, мол, скоро третьи петухи в деревне запоют, берегись.

– Интересно, правда ли, что этого петуха ей сам чёрт принёс? – задумчиво протянула Марьюшка.

– А я по-другому слыхала, – таинственно прошептала Дуняшка.

– Ой, а что? Расскажи!

– Слыхала я, как старухи баяли, будто сама она этого петуха себе высидела.

Марьюшка прыснула в кулачок:

– Да ну, брешут! Как можно высидеть самой? Она ж не курица!

– Ну, и не спрашивай коли, – обиделась Дуняшка и надула губы.

– Ой, не серчай, Душка, – спохватилась Марьюшка, – Я ж не хотела тебя обидеть. Так, забавно показалось мне, как это Лукерья яйцо высиживала.

– А я вот слыхала – как, да только тебе теперь не скажу. Только и умеешь, что на смех подымать.

– Да будет тебе, Душка, – обняла её подружка, – Ну расскажи, Душечка, я ж теперь ночь не усну, ежели не узнаю.

– Ладно, – подобрела Дуняшка, – Так и быть, расскажу, что слышала. Только сразу говорю, за что купила, за то и продаю. Может бабкины сказки то, а только слыхала я, что есть будто бы обряд такой. Надо взять яйцо от чёрной курицы трёхлетки, снесённое ей в утро после полнолуния, найти его следует быстро, караулить придётся, чтобы не успело оно остыть. После тут же положить его подмышку и пойти кругом деревни. Обойти её три раза по околице, да при этом заклинанье шептать, уж какое, того я не знаю. И как в третий раз произнесёшь, так яйцо это в чёрный цвет окрасится. Коли окрасилось, значит всё, как надо сделано, а коли нет, значит не получилось и можно выкинуть яйцо, есть его нельзя всё равно.

– А если окрасилось яичко-то? – шёпотом спросила Марьюшка, ей отчего-то стало вдруг жутко и холодно в тёплой избе.

– Тогда надобно носить то яйцо под мышкой, не вынимая, сорок дней и ночей, и на сорок первый день и вылупится из того яйца чёрный петух с красными глазами.

– Да нечто так можно? Сорок дён носить?

– Ну, видать можно.

– А чем он от обычного отличается?

– Тем, что кукарекает только раз за ночь, перед третьими петухами. Ведьмы все такого себе выращивают. А ещё петух этот умеет поручения ведьмины выполнять, как вот голубь почтовый. А от бабки Насти слыхала я ещё, что петух этот по ночам под окнами ходит да заглядывает, высматривает, что ведьме надобно, а после передаёт ей.

Марьюшка вздрогнула, тут же показалось ей, что за окном два уголька вспыхнули, отшатнулась она, рукой прикрылась.

– Душка! Там петух этот глядит!

– Ну, ты и пугливая! – засмеялась над подругой Дуняшка, – Уж и сказать ничего нельзя, сразу привиделось тебе. Да нет там никакого петуха, померещилось тебе!

– Ой, не знаю, – покосилась на окно Марьюшка, – А страшно мне что-то.

– Да чего нам-то бояться? Нашто мы ей сдались?

– Да кто знает… Она ко всем злая. Никого не любит. И однажды слыхала я вот что, – Марьюшка покосилась на дверь, не слышит ли маменька, – Что давно-давно, когда я ещё не родилась, папка ейный хотел моего ограбить, залез в наш дом, да поймали его, а после того он и повесился. А ещё был у Лукерьи брат, он в хлеву нашем помер, когда сбегали они с отцом-то, так он на вилы упал, напоролся и помер. Только ты никому не сказывай. Это я нечаянно подслушала. Маменька с тятей мне об этом ничего не рассказывали. Вот и боюсь я её, Дуняшка, кабы она мне чего плохого не сделала, ведь она помнит то, что было.

– Вот оно что, а я и не знала про такое, – округлила глаза Дуняшка, – Слыхала я, что будто от болезни умерли брат её да тятька.

– Нет, это просто наши деревенские о том не говорят, словно не было ничего. А всё потому, что боятся Лукерью. Старики-то, те помнят, конечно, как оно было, а вслух не сказывают.

– Ох, – вздохнула Дуняшка, – Так-то оно так, да только думается мне, коль хотела бы Лукерья тебе навредить, то уж давно бы это сделала. Чего ей выжидать? Так что не бойся, не думай о том, беду не привлекай. А я, пожалуй, до дома побегу, поздно уж. Маменька заругается.

– Может проводить тебя, Дунюшка?

– Нет, я сама, тут недалёко мне, сама знаешь. Да я сверну вот у Маниного огорода да и напрямки, так-то оно скорее будет.

– Ну, ступай, ступай, Дуняшка. До завтра. Ой, да тулупчик-то старый мой возьми, и полушалочек ещё вот этот подарю я тебе! – спохватилась Марьюшка.

– Да неловко мне, такой богатый подарок принимать, – смутилась Дунюшка.

– Бери, бери, и не думай! Я его всё равно после моей шубейки уж и не хочу носить. Так и будет лежать без дела. А ты сносишь.

– Ну, спасибо, коли, тебе, – обняла подругу Дуняшка, – И папеньке с маменькой спасибо передай от меня.

– Как вернётся папенька из городу, непременно передам. Он тебя любит, ничего не скажет, что я отдала тебе тулупчик.

– Помело как, – Дуняша прикрыла глаза, выйдя на крыльцо, зажмурилась. Колючий снег хлестнул ей в глаза полную пригоршню, вьюжило так, что не видно было плетня.

– Ой, правда, какое ненастье начинается, – охнула Марьюшка, – Беги скорее до дому! До завтра!

– До завтра!

Глава 6

Уж давно прогорели дрова в печи, и красные угли подёрнулись сизым пеплом, слабо мерцая в темноте избы, а Лукерья всё сидела у окна, за которым начиналась метель.

– Давно такой вьюги не было. Совсем как в ту ночь ненастье. Тогда тоже так мело.

И Лукерья тоненько захихикала.

Слово своё Даниил сдержал, как и обещал. Наутро после того, как вернулась Лушка из лесу, разнеслась по деревне весть, что сразу три девки захворали нынче ночью неведомой страшной хворью, только об том и было разговору у баб возле колодца. Первой мать Валькина прибежала с утра к местной лекарке-знахарке, идём, мол, скорее, с дочкой беда. Прибежала та к ним в дом, а там Валька на кровати мечется, тело дугой выгнулось, изо рта пена пузырями. Знахарка быстро смекнула, что дело неладно, да только не угадала насколько.

– Падучая, – говорит, – У дочери твоей! Тащи скорее ложку деревянную, пока она себе язык не прикусила.

Вставила знахарка ложку ей промеж зубов, а Валька ту ложку-то и перекуси! Только хруст раздался. Черенок сломался, зубы какие откололись, кровь с пеной смешалась. Чуть было и вовсе Валька теми щепками не поперхнулась, да вовремя успела знахарка их вытащить, заодно и её пальцы больная до крови прикусила. Знахарка на лоб её ладонь поклала, а тот горит весь, лихорадит девку. Мало-помалу, травами да припарками облегчила знахарка её состояние, перестало Вальку дугой выгибать да крючить. Только выдохнули мать со знахаркой, как новая беда – побежали по телу Вальки синие ниточки, все жилы вздулись, захрипела она, и мужицким голосом дурным заголосила. Мать сразу без чувств упала. А знахарка нахмурилась, поняла, что дело ещё хуже, чем она думала. Из корзины своей бутылёк достала с водой крещенской, в рот набрала да как прыснет на Вальку. Ох, и зашипела та, скрючилась, извиваться принялась на постели ровно змея безкостная, а на коже, куда вода попала, пузыри, как от кипятка вмиг повыскочили. Побледнела знахарка, попятилась. Вальку перекрестила. А та тут же голову откинула да завыла, как пёс голодный в зимнюю ночь. Знахарка корзину свою в руки да бежать из той избы. До дому добежала, к плетню прислонилась, еле дух перевела, как за ней уж другая баба бежит, и в калитку войти не дала, за руку схватила:

– Идём скорее, Аришке моей плохо!

– Что такое?

– Утром встала, а она на кровати корчится, кричит дуром.

Прибежали, и там та же картина, что и с Валькой.

Ну а после и третья мать к знахарке в дверь заколотила – с Надюшкой моей беда!

Вот о чём баяли бабы нынче утром у колодца, и тряслись от страха – гадали, нешто кто-то порчу на деревню наслал? Сколько же народу ещё эта хворь неведомая заполонит? Но вот уж и вечер на дворе, а новых больных вроде как и нет. Только эти три девки. Выяснять стали люди промеж себя, да кто-то из подружек ейных и проговорился, что Лушку они караулить пошли вчерась вечером, хотели шубейку отобрать. А уж поймали они Лушку или нет, о том де не знаю, не ведаю. Что делать? Собрался народ – и к Лушке в дом. Вошли и мнутся у порога. Вроде как и сказать-то нечего, и обвинить без суда нельзя, но и того, что творится со счетов не скинешь. А Лушка у печи жмётся и на них глядит.

– Луша, – наконец заговорила мать Вальки, – Не встречали ль тебя вчерась девки, Валька моя, Аринка да Надюха?

– Нет, – мотает Лушка головой.

– Поймать они тебя хотели… Точно ли не причинили тебе зла?

– Нет, – снова мотает головой Лушка, а сама молчит.

– Ведь беда у нас, Луша! Девки наши все разом заболели. Не знаешь ли ты чего?

И снова Луша головой помотала, слова не проронила. Так, ничего не добившись, люди и ушли из избы. Иные головами покачали, мол, полоумная, видать, она сделалась. А Лушка, едва дверь за ними закрылась, так на скамью и рухнула – да что же это деется-то? Нешто и вправду всё это? Неужели не привиделся ей этот сон про ночной лес да Даниила? А ночью, как затихло всё в деревне, в окно заскребли. Испужалась Лушка, к окошку подошла, выглянула, а там от полной луны светлым-светло и кто-то высокий да чёрный стоит.