Елена Воздвиженская – Сумеречные сказки (страница 18)
– Вот и славно, вот и хорошо. Дивная мне будет награда за вас. Посидите-ка пока тут, а как время придёт да станем молодых поздравлять, тогда и ваш черёд будет. И отправитесь вы тогда за реку Смородину на веки вечные!
Лукерья расхохоталась и снова скрылась в толпе, а девчонки заплакали и принялись прощаться.
– И Маня, видать, не смогла нам помочь, – шептала сквозь слёзы Дуняшка, – Значит смерть наша пришла. Ты, подруженька, не оставляй меня там, на той стороне, авось сможем вместе держаться, всё полегче нам будет с тобой.
– Прости меня за всё, Дунюшка, – обняла её Марья, – Если чем обидела я тебя. Жалко, молодыми помирать, да что поделать. Некому нам помочь.
И вдруг сзади толкнул их кто-то в спину, девушки резко обернулись и увидели Маню.
– Манюшенька! Дорогая, разлюбезная наша Манюшенька! – вскрикнули они.
– Тсс, девки, тихо, – приложила палец к губам Маня, – Идите за мной.
И они тронулись сквозь толпу куда-то в сторону. Маня толкала перед собой двух подменышей, которые точь в точь походили на них самих, и видеть это было странно и жутковато. Маня отвела девчат подальше, где было темно и росли высокие чахлые деревья, на которых играли блики от огненной реки, отсюда хорошо виден был трон и тот, что сидел на нём. Девчонки содрогнулись.
– Вы сидите тут и носа не высовывайте, авось будем живы-не помрём, – улыбнулась Маня, – А я пошла.
Она вдруг порывисто обняла девчат, и расцеловала в обе щёки.
– Ничего не бойтесь, на Бога уповайте, всё в Его власти, – сказала она и исчезла в темноте.
Девчонки притихли, боясь проронить хоть слово и быть замеченными кем-то из многочисленных уродцев, снующих туда-сюда по берегу.
Сколько времени прошло, Дуняшка с Марьюшкой уже и не соображали, но вдруг началось на берегу движение и суета, все устремились к трону.
– Свадьба началась, наверное, – смекнули девчата.
Они увидели со своего места, как к трону, важно ступая, вышагивала страшная, уродливая коряга, под ручку с девицей, одетой в пышное белое платье, лицо её прикрыто было вуалью. Дойдя до трона, они остановились, и жених откинул фату с лица суженой, девчонки зажали рты руками, чтобы не закричать. Синее, опухшее лицо девицы с вывалившимся наружу языком и глазами было мертво, а на шее болталась верёвка, второй конец которой намотан был на руку-коряги жениха. Нечисть вокруг радостно запрыгала, загоготала, послышались аплодисменты.
– Удавленница! Удавленница! – вопили они в экстазе.
Тот, что на троне, приподнялся и сделал знак рукой. Жених припал к устам невесты и все вновь загоготали. Гости принялись поздравлять молодых и подносить им свои подарки. Подошёл и черёд Лукерьи. Она подтолкнула к трону подменышей.
– Маня успела, – переглянулись девчонки.
И тут раздался крик, полный гнева.
Сидящий на троне ткнул жезлом в лжеМарью и лжеДуняшку и те тут же упали на землю, принялись изворачиваться и обернулись мерзкими, бесформенными смоляными существами с извивающимися конечностями.
– Обман! – закричали все, – Обман!
Лукерья вздрогнула, попятилась, замотала головой.
– Нет, нет, я не знала, я сейчас найду настоящих! Нет!
Но твари тянули к ней свои руки-ветви-щупальца-копыта и выли.
– Даниил, помоги! – воскликнула Лукерья.
Но её спутник остался недвижим и лишь с ухмылкой взирал на ту, что много лет дарила ему тепло своего тела и делила ложе, приносила в жертву души и колдовала на ближних в усладу ему.
– Как же так? – потрясённая пробормотала Лукерья, – Ведь ты говорил, что любишь…
– Мы не умеем любить и ненавидим само это слово, – сплюнул тот, что называл себя Даниилом.
Сатана расхохотался и кивнул головой, указав на Лукерью. Тут же толпа чудовищ набросилась на неё, готовая растерзать и разорвать её в клочья. Как вдруг тускло светящееся облачко возникло в воздухе, оно становилось всё больше, разгораясь ярче и ярче. Все замерли и уставились наверх. Дуняшка с Марьюшкой тоже не сводили глаз с этого чуда. Внезапно в облачке, словно видение, возникла картина – их деревенька, берег реки, и молоденькая девушка, идущая с коромыслом. Она медленно шла и, улыбаясь, пела тихую, нежную песню. Она склонялась над цветами, срывала их тонкой рукой и плела красивый венок. Наконец она закончила его плести и надела венок на голову. Он был ей к лицу. Всем была прекрасна девушка, лишь маленький изъян имелся у неё на лице – одно веко её было опущено, и глаз слегка косил. Но даже это ничуть не портило её красоты, девушка была прекрасна, хотя и не знала об этом. Она подоткнула подол юбки и спустилась к воде, зачерпнула вёдра и поддев их коромыслом, хотела было поднять их на плечи, как вдруг Маня, вышедшая из-за деревьев, окликнула её:
– Лушенька!
Девушка в видении вздрогнула, всмотрелась вдаль, приложив ладонь к глазам и жмурясь от яркого солнца. Лукерья же, стоявшая посреди нечисти, опустилась вдруг на колени и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Она узнала себя. Маня подошла ближе, и, протянув руку, подняла Лукерью с земли.
– Лушенька, раскаиваешься ли ты в том, как жила?
Сквозь рвущиеся рыдания Лукерья не могла вымолвить ни слова, она лишь кивала в ответ и всё плакала. Лицо её начало стремительно меняться. И вот уже не девица стояла на берегу, а старая женщина.
– А я тебя всегда любила и ждала, когда ты одумаешься, – улыбнулась ей Маня.
– Кто… Кто ты? – еле выдавила сквозь слёзы Лукерья.
– Душа твоя, Лушенька, чистая и светлая, та, которую ты променяла на дар свой колдовской, на дружбу с нечистым.
– Прости меня, – вымолвила Лукерья.
– Нам пора, – ответила Маня и взяла Лукерью за руки.
Нечисть подхватилась, зашумела, но Маня взмахнула рукой и все замерли вновь. В тот же миг Лукерья повалилась на землю, Маня вынула из груди её светящийся свёрточек, похожий на спеленатое дитя, и тут же яркий свет затмил всё кругом и ослепил глаза.
Очнулись Дуняшка с Марьюшкой в сугробе у дороги. Окна домишек светились ласковым тёплым светом. Они были в родной деревне.
– Марья, да нешто живы мы? – изумлённо выговорила Дуняшка.
– Кажись, живы, – пробормотала Марья, ощупывая себя руками. Шубейка её вновь была на ней.
Они поднялись на ноги и бросились со всех ног домой.
На следующий день пролетела по деревне весть – Лукерья померла.
– А Маня? – спросили Дуняшка у матери, узнав новость.
– Какая ещё Маня? – не поняла мать.
– Ну та, что жила по соседству с Лукерьей.
– Бог с тобой! Сроду там никто не жил, ведь пустырь там, лебедой заросший да муравой, козы пасутся летом, – ответила мать.
Дуняшка подошла к окну и, не говоря ни слова, присела на лавку.
– Как же это? – думалось ей, – Как же не было Мани?
В окошко легонько стукнули. Дуня вскинула глаза и увидела Гришку, что давно уж на неё заглядывался.
– Дуняша, выходи гулять, на гору пойдём кататься, – улыбнулся он ей.
Дуняша зарделась и, отпросившись у матери, выбежала из избы. Толпа молодёжи уже ждала её у ворот.
По пути зашли они за Марьюшкой. Та вышла в старом тулупчике.
– А где же шубейка твоя новая? – спросила Дуняша.
– Я её в печи сожгла, пока маменька с тятей не видали, – шепнула Марьюшка, – Да они и не помнят про неё, вот диво. Не хочу её носить, с неё всё и началось. Этот тулупчик мне куда милее.
– Эй, девчонки, – окликнул их Пётр, и глянул ласково на Марьюшку, – Чего там шепчетесь, айдате кататься.
И ребята с девчатами весело побежали к Пастушьей горе.
Смёртное
Глава 1
Гроб с покойным стоял посередине комнаты, и оттого вся она казалась теперь какой-то чужой, не той, что прежде. Привычные предметы приняли новые очертания, словно некто невидимый посыпал всё кругом серым пеплом, затуманив, запорошив, заколдовав. Рама зеркала под чёрной траурной тканью очертила на стене ровный прямоугольник. Порой, когда очередной пришедший попрощаться с умершим, входил в дом, то сквозняк, влетающий в открывшуюся дверь, колыхал слегка занавески на окнах и эту чёрную ткань. И тогда Мишеньке казалось, что там, внутри, с той стороны зеркала кто-то пытается выбраться наружу и протискивает в этот мир длинные пальцы, цепляется ими за материю, но та не пускает его, служа барьером, замком, преградой. Не зря ведь, едва лишь всё произошло, бабушка шептала матери, зажав её в угол и тыча ей в руки свёртком, который она извлекла из своего сундука, где хранилось её «смёртное»:
– На-кось, накинь на зеркало поскорее, чтоб не пробрался.
Кто должен был оттуда пробраться, Мишенька не понял. Он спросил, было, о том бабушку, да та только зыркнула на него строго и ничего не ответила. Суета разом накрыла дом. Ревела вполголоса мать, попутно устраивая какие-то дела, туда-сюда сновали знакомые и незнакомые Мишеньке люди, нахмурившись ходила по избе бабушка, делая что-то и вовсе чудн
– Папка, а кто это – колдун? – спросил раз у отца Мишенька, ему исполнилось уже пять годочков, и мальчиком он был смышлёным, – Ты на метле летаешь?