Елена Волынцева – Мельница (страница 8)

Тогда почему так страшно? Почему подкатывает к горлу тошнота, стоит лишь представить, как пальцы ныряют в это цветочное месиво? Почему кажется, что в корзине не хватает последнего, самого большого бутона?

Ее головы…

– Ты поможешь? – снова спросил незнакомец. Он вытянул руки, протягивая корзинку близко-близко, к самому лицу Джейлис. – Пожалуйста. Ты одна можешь помочь. Спасти.

Она могла бы уточнить, что именно ему нужно.

Или хотя бы кто он, волки его задери, такой.

Но она молчала, сжимая зубы, словно боясь, что шальной бутон вдруг выпрыгнет и попытается забраться ей в рот юрким жуком.

Солнце продолжало безжалостно светить в глаза, человек (пугало?) все стоял, и черная ткань вокруг него надувалась пузырями и хлопала на ветру.

– Джейлис. Помоги мне.

– Нет.

Это слово оказалось так просто сказать. Даже тошнота отступила, даже голова перестала кружиться. Джейлис выпрямилась, опустив руку, и позволила янтарным лучам затопить себя целиком.

– Нет.

– Но почему?..

Вопрос продолжал биться внутри головы, когда Джейлис, захлебываясь воздухом, села на кровати. Кровь шумела и бурлила в висках, так что казалось, они вот-вот лопнут, брызнут перезрелой сливой.

В окна хлестало солнечное морозное утро, синее-синее, золотое-золотое. Половину стекол успели захватить хрустальные снежные узоры, и это было так красиво, что Джейлис невольно засмеялась, провела ладонью по лицу. Щеки были все мокрые. Отлично, то есть она еще и ревела!

Ладно. Что бы ни произошло во сне, оно осталось в ночи, а сейчас – утро, волшебное, юное, умытое утро, любо-дорого посмотреть. Будь Джейлис благородной дамой, к примеру, какой-нибудь баронской дочкой, – или хотя бы дай ей милая тетушка отоспаться и не распахивай настежь все ставни, – сейчас бы самое время подышать на стекло, написать инициалы избранника, коли б такой существовал, почитать стихи… Но Джейлис была скорее полной противоположностью этой самой дамы.

Так что вместо всяческой романтики потянулась, наслаждаясь сладкой болью в мышцах, и выскользнула из теплой постели.

Полночи ей пришлось проскакать сумасшедшей козой под чужими окнами. Тем грустнее, что цели она так и не достигла, и сейчас снова придется идти и выяснять, что там с дурацким сыном молочницы. Нелегка ведьминская доля.

С улицы донесся утробный вой, вернее, многоголосье. Соседский Блинчик снова пытался объяснить Рыжику, что не хочет дружить. Джейлис подошла к окну, посмотрела на наскакивающие друг на друга рыже-палевые росчерки – и почувствовала, как узел в груди постепенно становится менее тугим. Пока смешно, не всерьез дерутся коты, даже самые неприятные сны ни над кем не имеют власти.

Одевшись, Джейлис выглянула в гостиную. Тетка сидела за столом и замшевой тряпочкой протирала хрустальный шар. Рядом лежало прочее ее барахло: кристаллы, карты, маятники, метелки трав, свечи, но сама тетка еще не вошла в образ, не влезла в бархатное платье, не нарисовала лицо. Интересно, увидь ее вечные товарки такой – обычной женщиной под шестьдесят, расплывшейся, в теплом белом чепце, с дрожащей бородавкой на подбородке, откуда торчали, словно издеваясь, три черных коротких волоска – что бы они подумали? Развенчали бы светлый образ мудрейшей ведьмы, которая всегда даст совет, и только попробуй его ослушаться, сама виновата будешь? Напротив, выборочно ослепли бы, самостоятельно нарисовали на ней краску, и бархат, и украшения?

Может быть, и да, тетка умела производить впечатление!

А может, кумушки, напротив, вздохнули бы с облегчением. Раз уж госпожа Эльсе может себе позволить расслабиться, то и у них жизнь не рассыплется на кусочки от того, что семейство с утра нечесаной увидит.

Ну, или рассыплется, но совсем не из-за волос.

– Доброе утро, – зевнула Джейлис. – Муж молочницы домой дошел, но совсем ночью и такой пьяный, что я подумала, на кладбище чего случилось и мертвецы из могил повставали. А сын не пришел, или, может, я не дождалась.

– Чего ж не дождалась? – прокаркала тетка, сердито смотря поверх круглых очков.

– Так похолодало же, я б насмерть замерзла.

– Все б тебе отлынивать.

Джейлис беспечно пожала плечами.

– Просто скажи, что его судьба пока не определена, между двух башен зависла, или что там обычно?..

– Поучи меня еще, угу, – буркнула тетка, подышала на шар и продолжила его натирать. – И что ж, ты у них под забором весь вечер проторчала и только это и увидела?

– До этого по рынку прошлась, когда уже сворачивались. Услышала, как тебя жалеет кузнецова жена, – со значением проговорила Джейлис, утаскивая со стола кусочек сыра.

Сработало – тетка заинтересованно стрельнула в нее глазами.

– И чего ж она разжалелась?

– Потому что я у тебя до полудня сплю и бездельничаю, – картинно начала загибать пальцы Джейлис. – А госпожа Эльсе, голубушка наша, такая добрая, девчушку приютила и теперь выгнать не может, что та ни твори. Потому что жизнь у тебя тяжелая: то темные маги на твою непорочность покушались, то вот родственница-белоручка свалилась. А ты вроде как целыми днями как пчелка трудишься.

– Что значит «вроде как»? – проворчала тетка, но удовольствия из голоса изгнать не сумела. Фыркнула, махнув пухлой ладонью.

– А это правда? – беззаботно поинтересовалась Джейлис. – Ну, про темного мага.

Тетка ничего не ответила, только отвернулась, посмеиваясь.

Вообще-то Джейлис эта черта даже нравилась. В отличие от матери, которая была той еще балаболкой и рассказывала совсем уж невозможные вещи, например, как не понравилась ей первая близость с отцом, тетка раскрываться не спешила, и слова лишнего от нее было не дождаться. Именно поэтому все сказанное ею ценилось на вес золота.

Теткину немногословность многие принимали за загадочность, а там уж недалеко и до мудрости. «Молчи, Джейлис, – за умную сойдешь», – так ей говорили почти все взрослые. Только вот Джейлис не любила молчать, да и работала она по-другому, не как тетка.

Вот бы все-таки вызнать у нее про темного мага, интересно же!

На улице было намного теплее, чем ночью, хотя мороз все-таки покусывал нос и щеки. Но Джейлис было не обмануть: она закрыла глаза, вдохнула глубоко-глубоко и почуяла весну. Едва уловимый мартовский запах, но все, явился, не уйдет теперь никуда. Прячется просто. Как Джейлис по ночам.

Она свернула на улицу пооживленнее, и здесь уже отвлекаться было нельзя. Старик Алтман раскуривал трубку на покосившемся крылечке – этот, кажется, вообще никогда спать не ложился. Кивнул ей, а сам вглядывался то ли в дорогу, то ли в лес, то ли вовсе в небо. Сыновей из большого города ждал – они ему и балки к крыльцу приладят, и дом покрасят, а то вон, пусть и ярко-зеленый, а потрескался весь, того и гляди доски рассохнутся. Только сыновья к нему приезжали раз в год, не чаще, и обычно – чтобы с посевами помочь. А зимой им здесь делать нечего – в городе-то наверняка повеселее живется. Зато табак ему регулярно присылали – смородиновый, его любимый. Дорогой, наверное.

Через дом от него двойняшки Мьела и Юна сидели за прялками – Джейлис остановилась у ворот, прислушалась к мерному поскрипыванию. Иногда сестры напевали что-нибудь на два голоса – но сегодня они переговаривались, сперва тихо, а потом на пол что-то швырнули, и Мьела выбежала на крыльцо. Вслед ей донеслось что-то вроде «ну и беги к своему ненаглядному». Интересненько.

На перекрестке Джейлис столкнулась с Хейцем. За спиной у него болталось ружье, а на поясе – вот это да! – висели две тусклые лисьи тушки. Капли стекавшей с одной из них крови оставили на снегу ровную дорожку. Джейлис засмотрелась на аккуратные красные кружочки, и ее отчего-то замутило. Зря она не позавтракала как следует.

– Доброго утречка, – поспешно улыбнулась Джейлис, проглатывая дурноту.

– И тебе того же, – подмигнул Хейц. Показал на лисиц: – Нравятся? Красивые, правда?

Джейлис пожала плечами.

– Очень. Только жалко их.

– Почему?

– Могли бы по лесу бегать, мышковать, со снегом играться.

– Ну… – Хейц простодушно почесал кудрявую голову. – А я ж хотел их красавице одной подарить, на шубу. А вдруг и она не обрадуется, тоже будет зверушек жалеть?

– А кому ты их подарить хочешь?

– А кто у нас в деревне самый красивый?

– Я, конечно.

Хейц необидно рассмеялся.

– Ты – само собой, но с ведьминой племяшкой кто ж свяжется? Я парень смелый, а все равно как-то боязно. То ли дело Дина – выросла здесь, родители птицу держат. Личико – как у куколки фарфоровой, а сама тоненькая такая. Мерзнет, наверное? Без шубы-то?

Он нерешительно посмотрел на Джейлис.

– Наверняка, Хейц. Да только это не самое главное.

– А что ж тогда главное? – Хейц простодушно нахмурился, и Джейлис улыбнулась ему еще ласковей:

– Ты видел, какие у Дины нежные руки?

– Ну.

– А работать ей каждый день приходится, у кур да индеек-то выходных не бывает. Думаю, ей бы понравилось, если бы ты помог ей прибраться в птичнике. А еще Дина марципан любит, угости ее. Зимой-то не так много вкусностей, понимаешь?

– Да где ж я тебе марципан найду?

– В городе купи. Там, кстати, и бусики есть. Дина светленькая, ей знаешь как синие пойдут?

Хейц взволнованно кивал. Еще немного – и записывать за ней начнет.

– И ты, главное, ее слушай, вот как меня сейчас. Девушкам это знаешь как приятно? Как когда кошку гладят, вот как.