Елена Волкова – Замок (страница 7)

Ах, что еще нужно человеку? Жизнь распахивала молодому графу свои объятия, и надежды переливались всеми цветами радуги.

Долгий путь к родительскому дому был позади, гонец с последнего постоялого двора послан вперед, успел вовремя и получил хорошее вознаграждение. Слуге был отдан наказ приотстать и подъехать позже. Молодой граф свернул с дороги на длинную, не меньше мили, дубовую аллею, ведущую к воротам поместья, за которыми начиналась еще одна аллея, но уже короткая и светлая, кленовая, и пустил коня рысью.

Конь всхрапнул и замотал головой.

— Ну, что ты? — сказал ему хозяин. — Здесь прекрасное место.

Коня этого он взял как трофей немногим более трех лет назад. По разгромленному лагерю неприятеля носился великолепный годовалый подросток, обещающий сказочную вороную масть и божественную стать. Его пытались поймать, и вокруг раздавалось: «Ах, шея, как у лебедя! Ноги, как у танцовщицы! Глаза, как у прекраснейшей из женщин!..» Молодой граф рассмеялся: «А хвост как у кого?» и протянул испуганному жеребенку кусок сладкого сухаря. Тот остановился, покосил лиловым глазом, подошел и уткнулся мягкими теплыми губами в ладонь, беря угощение. «Да Вы маг и волшебник, Ксавьер Людовиг! — послышались восторженные восклицания. — Никто не смог его поймать, а к Вам он подошел как к хозяину! Теперь никто не осмелится оспаривать его у Вас. Какое заклинание Вы произнесли, поделитесь секретом!» — «Никакого заклинания, — ответил он, поглаживая коня по шее и сооружая недоуздок из своего шейного платка. — Похоже, нам просто судьба быть вместе. Я назову его Нитор. Все помнят уроки латыни?»

И вот после трех неразлучных лет безупречной службы конь впервые выражал недовольство. Перед распахнутыми настежь воротами Нитор жалобно и тревожно заржал, размахивая хвостом и гривой.

— Не будь глупцом, — уговаривал его всадник. — Здесь прекрасные пастбища и немало хороших кобылиц у нас и у соседей. Ты ведь тоже неотразимый жених.

Уговоры не действовали — конь храпел и упирался, не хотел идти в ворота и даже пытался встать на дыбы.

— Однако ты упрям, братец, — сказал ему хозяин. — Но я упрямей. Не обижайся! — и ударил коня хлыстом, чего не делал никогда.

Конь обиделся и в ворота прошел, но недовольства высказывать не перестал, храпел и тряс головой, косился по сторонам.

Вот парадный подъезд все ближе, слуги выстроились в ряд у замшелой каменной стены замка, а граф и графиня вышли на высокое крыльцо, приветствуя сына.

Родители показались ему сильно постаревшими и нездоровыми. «Они совсем не так молоды, как мне казалось в юности. Отец выглядит совсем стариком, да и матушка… Неужели эти семь лет волнений и тревог так состарили их? Да, ведь я не был дома семь лет…», — подумал он с печалью.

Мысли о скоротечности бытия и угрызения совести за редкие письма домой чуть было не затмили радость встречи, но вошел дворецкий и объявил, что ужин накрыт в парадной столовой.

Паркет был натерт, чехлы с мебели сняты, начищенное фамильное серебро блестело на богато вышитой праздничной скатерти, а зеркала в резных позолоченных рамах отражали свет многих свечей в старинных настольных подсвечниках, установленных по случаю торжества, хотя вечер за окнами еще не сгустился.

Перед ужином ему представили даму в трауре и под вуалью, затянутую в длинный испанский корсет.

— Это наша несчастная родственница, — шептала графиня тихо сыну, пока все рассаживались за столом. — У нее ужасное горе, ее бедный муж недавно умер от какой-то ужасной скоротечной болезни, лекари даже не смогли определить, что за ужасный недуг это был, а вслед за тем — пожар, их усадьба сильно пострадала, сейчас ее отстраивают, бедняжке негде жить, не бросать же ее в таком ужасном горе на улице! Она никуда не выходит целыми днями, все молится в своей комнате, бедняжка, только по вечерам спускается к ужину.

«Матушка так же сентиментальна и так же любит слово «ужасно», как и раньше», — подумал Ксавьер Людовиг и тихо спросил:

— А кем же приходится нам эта дама?

— Ах, — растерялась графиня, — право, я не знаю. Мне представил ее господин граф. Наверное, это какая-нибудь его кузина или еще какая-нибудь дальняя родственница…

«Что дальняя — так это уж точно. Матушка сколь сентиментальна, столь же и наивна, — вздохнул Ксавьер Людовиг. — Но ведь отец не привел бы в дом какую-нибудь мошенницу или тем более свою бывшую пассию, это было бы попранием всяческих норм приличия и уважения, мало ли что было в прошлом… Кто же эта особа?» — задал он себе вопрос, но промолчал, а графиня-мать расценила молчание сына как выражение сочувствия к тетушке.

Дама меж тем заняла скромное место у дальнего края стола и подняла вуаль. «Ей лет наверняка не меньше, чем матушке, но выглядит гораздо моложе». Ксавьер Людовиг рассматривал тетушку с понятным любопытством.

Новоявленная родственница обладала очень белым, без признаков морщин, лицом, бледность которого еще больше подчеркивалась черным кружевом вуали и высоким крахмальным воротником. Темные брови, опущенные ресницы — она была бы почти красива, если бы не чересчур прихотливо изогнутая линия слишком бледных губ.

«Возможно, просто недостаточно яркое освещение скрывает ее морщины и другие дефекты, свойственные возрасту, — подумал молодой граф, — а при ярком дневном свете…»

Тут мысли его сбились и спутались, потому что дама в трауре повернула голову в его сторону, медленно подняла свои длинные густые ресницы, и на молодого графа взглянули такие бесовские, такие разгульные, по-кошачьи зеленые глаза, что он едва не вздрогнул. И искрилось в этих глазах совершенно демоническое, злорадное веселье. Длилось это колдовство всего мгновенье, и опять — опущенный взгляд и тень траурной вуали над белым лицом.

«Однако, — подумал Ксавьер Людовиг, переводя дыхание. — Печали и траура в этих глазах — как у цыганской плясуньи на базарной площади! Что это за тетушка и откуда она взялась? Наверняка развратница и мошенница, а никакая не родственница».

…Старый слуга проводил своего молодого господина в его прежнюю спальню и поставил свечу на столик у кровати. Ничего не изменилось в обстановке комнаты, даже книги на полке стояли в том же порядке и несколько хорошо очищенных перьев лежало на чернильном приборе на бюро. «Завтра, — подумал молодой граф, — завтра будут книги, разговоры, расспросы и рассказы… и обязательно поговорю с отцом относительно этой тетушки. Неужели они не понимают?..»

Он сел на край высокой кровати, и слуга помог ему снять сапоги и верхний камзол.

— А… позвольте спросить, господин… — начал слуга нерешительно.

— Что? — Ксавьер Людовиг вдруг почувствовал, как он устал. — Ты можешь идти, я сам разденусь, я привык.

— Да нет, — мялся слуга. — Я хотел спросить, а где оружие молодого господина?

— Оружие? Зачем мне здесь оружие?

— Ну… а все-таки лучше бы держали при себе.

— Да ты что? — сонливость и усталость не отступали, и чувства опасности не возникло. — Что может угрожать мне в родном доме?

Слуга вздохнул:

— Вот господин граф и госпожа графиня тоже беспечны, а мы, слуги то есть, всегда, как спать ложимся, что-нибудь берем. Сабель у нас, конечно, нет, но дубинку или топор — это обязательно. И чеснок за пазуху, это уж тоже непременно. И всегда дежурит кто-нибудь…

— Чеснок? — перебил слугу Ксавьер Людовиг и рассмеялся. — Ты что такое говоришь? Ты здоров ли?

— Я-то здоров, а вот…

В дверь постучали, и молодой граф на мгновение пожалел, что безоружен. Но это оказался его слуга-ординарец, нагруженный военной амуницией хозяина, прежде всего оружием.

— Господин, — сказал ординарец. — Все в один голос твердят, чтобы я оружие Вам отнес. Вот, принес. Пистолеты я зарядил, заряды подготовил. Сабля, извольте осмотреть, и боевая Ваша шпага. И вот еще чеснок…

— Да вы что, все с ума сошли? — Ксавьер Людовиг почти рассердился. — Что это все значит? Ну, оружие еще куда ни шло, но при чем тут чеснок?! Наслушались бабьих сказок про вампиров?

Старый слуга перекрестился, у ординарца же обе руки были заняты, и он прошептал только: «Господи, сохрани и помилуй!»

— Вы, молодой господин, — заговорил старый слуга тихо, но решительно, — не сердитесь и не кричите. Мы Вас так ждали, так молились за Вас, на Вас вся надежда. Мы знаем, Вы храбрый воин и книжек много читали. Нехорошо у нас. А что именно нехорошо — не поймем. А уйти — куда ж уйдешь? Да и господ жалко. А священнику говорили, и без толку — глупости, говорит, и сами вы глупые…

— Так и есть — глупости, и сами вы глупые, — смилостивился Ксавьер Людовиг — наивная доверчивость и преданность слуг тронули его. — Оружие оставьте и идите. Я устал.

— Господин, — заговорил ординарец, раскладывая оружие поближе к кровати, а саблю и шпагу ставя эфесами к изголовью. — Нитор в конюшню не идет. И волнуется. Даже меня не подпускает. Подпругу я ослабил, а седло снять не могу, не дается. Ну, может, само упадет. Так ведь в конюшню не идет, ходит по двору. Что делать-то?

— А другие лошади что же?

— Так нет других в конюшне. На лугах, на дальнем выпасе.

— Ах, да пусть ходит, — Ксавьер Людовиг махнул рукой. — Сам он не уйдет, конокрадам не дастся, а волков здесь нет. И вы уйдите же, наконец!

После того как слуги ушли, молодой граф снял нижний белый камзол и бросил его на стоящий рядом стул. Что-то глухо брякнуло о деревянный пол. «Наверное, монета выпала из кармана. Завтра подберу», — подумал он, вытягиваясь на мягком тюфяке под одеялом и сдвигая к ногам бутылки с горячей водой. Вылезать из нагретой постели не хотелось, да и как ее искать, эту монету, сейчас, в темноте? Снова зажигать свечу?.. «Господи, — подумал Ксавьер Людовиг, засыпая, — горячая вода, чистое белье, нагретая постель… Скоро я женюсь на красивой хорошей девушке. Мои товарищи правы — я счастливчик…»