Елена Власова – Новогодние приключения Милаши и её друзей (страница 2)

– Мама, папа. Помните, я вам рассказывала про Серебряную Ткачиху и волшебное Веретенце?

Родители переглянулись. В их взглядах не было недоверия, лишь лёгкая настороженность и привычная нежность.

– Конечно, помним, солнышко, – сказала мама, откладывая блокнот. – Самые лучшие наши сказки на ночь.

– Это были не просто сказки, – тихо, но чётко проговорила Милаша. Её глаза, большие и синие, как зимнее небо перед снегопадом, смотрели прямо на них. – Это было на самом деле. И сейчас… сейчас им очень плохо. Всем. Колобку, Бабе-Яге, Василисе. Они все здесь. В нашем городе. Но они забыли, кто они. И если мы им не поможем до Нового года… они исчезнут навсегда. И с ними исчезнут все сказки в мире.

Она разжала ладошку. На её ладони лежало серебряное колечко-нить. Оно было матовым и холодным.

– Сегодня утром она… она заговорила. Вернее, попыталась. Это была Ткачиха. Её голос был таким слабым и испуганным. – Голос Милаши дрогнул. – Она сказала, что их мир взломал Кощей-программист и выгнал всех сюда. Стерев память и погрузив сказочных героев в наш мир. По этому они такие потерянные и рассеянные. И первое, что мне пришло в голову, нам нужно проверить… это стройку рядом с папиной работой. И цветочный магазин «У Алёны».

Наступила пауза. Шумел холодильник, за окном проехала машина, скрипя шинами по снегу.

– Милашенька, – осторожно начала мама. – Ты уверена, что это не… не такая очень яркая игра? Или сон?

– Нет, – твёрдо ответила девочка. – Посмотрите в книгу. Сами посмотрите.

Она принесла старый том. Родители, склонившись над пёстрыми, но странно выцветшими страницами, молчали долго. Папа провёл пальцем по размытому рисунку Василисы и хмуро взглянул на жену.

– Ты говорила, новую девушку Василисой зовут?

– Да, – кивнула мама, и в её глазах загорелся не праздный, а профессиональный, исследовательский интерес. – И её поведение… оно выходит за рамки обычной рассеянности. Это похоже на то, как будто она потерялась или заблудилась и не поймёт кто она и где.

– А этот Михаил Потапович, – добавил папа, откидываясь на спинку стула. – Он не просто «энергичный». У него… такой набор слов..... И сила. Он вчера сдвинул кран-балку, которая застряла, в одиночку, представляете!. Просто упёрся плечом и двинул. Так же не делают…

Они снова посмотрели на Милашу, на её сжатые в комочек пальчики и полные решимости глаза.

– Хорошо, – сказал папа, и в его голосе прозвучала та самая командирская нотка, которая появлялась, когда он собирал команду для сложной операции. – Допустим, гипотеза имеет право на существование. Что предлагается?

– Расследование, – выдохнула Милаша, чувствуя, как камень спадает с сердца. – Нужно действовать сейчас, так как сегодня выходной и все мы дома. Сначала на стройку.

– Это верно, но нужен план! – папа почесал голову и сказал— есть у меня тут одна идея, берем планшет, мёд и выдвигаемся!

**

Стройплощадка жилого комплекса «Лесная Сказка» была похожа на гигантского, спящего под снегом зверя. Бетономешалки молчали, башенный кран замер с вытянутой стрелой, и только в бытовке горел свет. Вокруг пахло морозом, металлом и свежим деревом. И посреди этого царства стали и бетона, спиной к ним, стояла настоящая гора в тёмно-синей телогрейке.

Михаил Потапович Черняев что-то сверлил в щите управления, и каждая его мышца играла под одеждой. Его борода, седая и густая, была припорошена снежной пылью. Он обернулся на скрип калитки. Его лицо, обветренное и суровое, с глубоко посаженными, маленькими, но очень пронзительными глазками, не выразило ни удивления, ни радости.

– Чего надо? – прогремел он. Голос был низким, густым, словно шум далёкого бульдозера. – Приём по личным вопросам после обеда. Работаем мы, не видите?

– Михаил Потапыч, добрый день! – бодро, по-деловому начал папа, протягивая руку. – Я Сергей, с соседнего участка, по инженерным сетям. Зашёл познакомиться. Вижу, у вас дело спорится. Но логистику, я смотрю, можно упростить. Я мог бы вам составить схему электронного учёта материалов в планшете – всё под контролем, ни одного лишнего кирпича.

Медведь (а это был, без сомнения, он) медленно посмотрел на протянутую руку, потом на планшет в руке папы. Его густые брови медленно поползли вверх, образуя на лбу глубокие складки.

– Ты про каких таких «электронов» и «планшетов»? – спросил он с неподдельным, грубоватым недоумением. – У меня учёт простой, правильный: взял кирпич – положил кирпич. Сосчитал в уме. Не положил – получай шишкой по лбу, чтоб другим неповадно было лодырничать! Ваши штучки… они только портят зрение да голову людям морочат.

– Вы, наверное, сами из далека, Михаил Потапыч? – мягко, почти музыкально вступила мама, делая шаг вперёд. Её голос был таким тёплым и располагающим, что даже суровый прораб немного размяк. – С лесом рядом росли? От Вас так и веет землёй, природой. Должно быть, и мёд настоящий, лесной, любите?

При слове «мёд» в глазах великана вспыхнул быстрый, как всполох, огонёк – тёплый, дикий, узнаваемый. Но почти сразу же его лицо снова нахмурилось, а в глазах появилась мучительная, непонятная тоска.

– Мёд… – прошамкал он, и его голос внезапно стал тише. – Да… словно что-то тут щемит, под ложечкой, как от сладкого воспоминания… Аромат… цветочный… липовый… А леса-то тут нету, девица. Одна эта… башенная кран-берлога да стены голые, растущие. Не по мне это.

В этот момент из-за спины мамы осторожно выглянула Милаша. Она не произнесла ни слова, просто смотрела на этого огромного, потерянного человека. И серебряная ниточка на её пальце вдруг стала чуть теплее. Рабочие как раз потянулись в сторону столовой, и площадка на минутку опустела. Это был их шанс.

– Папа, горшок, – тихо прошептала Милаша.

Папа кивнул, достал из сумки не пластиковую банку, а настоящий глиняный горшок с завёрнутой в холщовую тряпицу крышкой. Мама сняла тряпицу. И в морозный воздух, перебивая запах железа и снега, ударил густой, пьянящий, солнечный аромат – аромат лугового разнотравья, жаркого лета и пчелиного труда.

Михаил Потапович замер, как вкопанный. Его ноздри расширились. Он сделал шаг, потом ещё один, не сводя глаз с горшка.

– Это… это ж… – он не мог подобрать слова.

– Михаил Потапович, – сказала Милаша. Её голосок звенел в тишине, тонкий, но не дрожащий. – А вы случайно… не из сказки? Вы не… Медведь?

Слово повисло в воздухе. Казалось, время остановилось. Великан замер, его тело напряглось. Он смотрел то на мёд, то на девочку, и в его маленьких глазках бушевала настоящая буря: замешательство, отрицание, щемящая ностальгия и… проблеск. Сначала маленький, как искорка, потом всё ярче.

Он не ответил. Вместо этого он издал глухой, протяжный рык, который шёл не из горла, а из самой груди. Схватил горшок своими лопатообразными руками, отломил кусок глиняного края вместе с вощиной и… начал есть. Он ел не просто жадно, а с каким-то неистовым, забытым ритуалом. Мёд стекал по его бороде, падал на телогрейку, а он, причмокивая, поглощал его, не обращая ни на кого внимания.

И по мере того, как сладкое золото исчезало, с Михаил Потаповичем стали происходить перемены. Суровость с его лица стала спадать, плечи расправились не от напряжения, а от обретённой силы. Он опустошил горшок до дна, облизал пальцы, медленно поднял голову. Его глаза теперь смотрели ясно и глубоко, как лесное озеро в безветренный день. В них уже не было тумана забвения, а лишь тихая, мудрая грусть и пробудившаяся ярость.

– Я… я ведь в берлоге должен быть, – проговорил он тихим, густым, тёплым басом, в котором не было и тени прежней грубости. – Зимовать… Спать, пока метели поют. А тут… эти стены каменные растут, чужие голоса кричат… Спасибо тебе, пчёлочка малая. Вспомнил! Зовут меня Михайло Потапыч. Топтыгин!

Он тяжело опустился на опрокинутый бетонный блок, который заскрипел под его тяжестью, и провел ладонью по лицу, словно стирая с него налипшую маску чужой жизни.

– Сидел я в своей берлоге, под корнями старой ели, – начал он повествование, и голос его зазвучал как отдалённый раскат грома, намеренно приглушённый. – Сны смотрел, про малину да про пчёл. И вдруг… вдруг слышу – скрежет. Не лесной, нет. Металлический, противный, как если бы грызун по жести скребся. Потом – свет! Холодный, синий, бездушный. Не от костра и не от месяца. Пробился он сквозь землю, сквозь камни, прямо ко мне в берлогу.

Он замолчал, сжав свои огромные кулаки так, что кости затрещали.

– Вылез я, осмотреться. А в лесу-то… тишина мёртвая. Птицы не поют, зверьё попряталось, ветки на деревьях не шелохнутся, а висят, как нарисованные. И стоит посреди моей поляны… столб какой-то, железный, мигает огоньками. А перед ним – человек. Тонкий, бледный, как поганка, что из-под листвы вылезла. Одежа на нём не одежа, а тряпка серая. И смотрит на мир сквозь стёкла на глазах, пусто так.

– Очки? – тихо уточнил папа, и Милаша одёрнула его за рукав.

– Пусть говорит, папа!

– Так вот, – продолжил Медведь, бросив на папу короткий, оценивающий взгляд. – Говорит этот… человек-поганка. Голос у него плоский, без души, как вода капает, а слова то все не наши не сказочные, но я всё запомнил: «Объект „Михаил Потапович, медведь“. Код сказки: „Теремок/Колобок/Вершки-корешки“. Функционал устарел. Эмоциональный модуль избыточен. Логика сюжета неоптимизирована. Требуется перепрошивка. Загрузка в песочницу реального мира для тестирования новых поведенческих паттернов»....Бррр…