Елена Васильева – Ненадежный рассказчик (страница 10)

Работы иногда не было совсем. И тогда Вера Ильинична, глядя на часы, которые показывали около трех часов дня, говорила, что я могу идти домой. Иногда же я заполняла кипу бумаг, складывая на калькуляторе бесчисленные цифры. А затем шла по длинному стометровому темному коридору в компьютерный отдел. Там две девушки переносили цифры с наших бумаг в компьютер. Оттуда же я забирала распечатанные листки и несла их обратно Вере Ильиничне. Та, в свою очередь, куда-то исчезала с ними и возвращалась с исправлениями, которые мы сначала вносили на бумаге, а потом я снова относила их в компьютерный отдел.

Как я узнала позже, сметы или калькуляции, заполненные нами, Вера Ильинична относила к заказчику. Заказчиком выступало военное представительство Министерства обороны. Они вносили правки, изменяли стоимость комплектации… и так до бесконечности. Иногда Вера Ильинична приходила рассерженная, жаловалась на придирчивого Старикова, который никак не согласовывал очередную смету. И мы снова пересчитывали калькуляции.

Особого смысла в своей работе я не видела. Кроме того, я не понимала, зачем держать целый компьютерный отдел, если мы сами могли выполнять эту работу. Но позже я поняла. Средний возраст в конструкторском бюро, да и на всем заводе, был около шестидесяти пяти лет. Вера Ильинична и такие же, как она, не хотели учиться компьютерной грамотности. Заменить их было некому: молодые неохотно шли работать на завод, так как зарплата была очень низкая. Поэтому находили другие выходы.

Позже, когда я уже окунулась в структуры крупных компаний и холдингов, я начала понимать, что системы из советского прошлого работали на свое сохранение. Тяжело было внедрить даже самое минимальное изменение. Инновации, как и люди, готовые к ним, выплевывались из таких систем, как что-то опасное и нарушающее их жизнедеятельность. Однако в то время вопросов я не задавала и свои мысли держала при себе. Не хотела я портить отношения с людьми, которые относились ко мне так тепло.

– Я уйду на пенсию, и ты займешь мое место, – говорила мне Вера Ильинична. Хотя на пенсию она в свои шестьдесят семь и не собиралась.

Второй муж Веры Ильиничны умер почти десять лет назад. Говорить о нем она не любила. Не вспоминала она и о первом муже, от которого у нее был старший сын Алексей. Алексей был успешным бизнесменом, имел двоих детей, но с мамой общался холодно. Младший сын был головной болью Веры Ильиничны: работать двадцатипятилетний Виктор не хотел, личная жизнь его никак не устраивалась, из-за чего он жил на мамины деньги.

Вера Ильинична была властной женщиной. Свое мнение она всегда высказывала твердо и категорично. С ней не спорил даже начальник конструкторского бюро. Однако сына своего она жалела, деньги ему давала регулярно, и постоянно устраивала в какой-нибудь цех, из которого его неизменно выгоняли за безалаберность или, еще хуже, ловили пьяным.

То ли из-за отсутствия дочерей, то ли из-за дефицита тепла, Вера Ильинична с первых минут прониклась ко мне какой-то материнской заботой. Я же ее в шутку начала называть «моя вторая мама». Я была самой молодой сотрудницей, но не могу сказать, что меня расстраивало отсутствие сверстников.

Часто во время обеда Вера Ильинична просила меня сходить с ней в магазин одежды или обуви.

– Померяй вот эти, – протягивала она мне пару обуви. При этом смотрела так, что я послушно садилась мерить.

– Тебе очень идет! Нужно брать! – и не слушая мои возражения, она шла к кассе, вытаскивая деньги из кошелька. – Отдашь с зарплаты, – отмахивалась она.

– Вера Ильинична! Я и так постоянно вам должна, – говорила я на обратном пути. – До зарплаты еще две недели.

– Ничего, мне не к спеху, а вот ты девушка молодая и красивая, и тебе обязательно нужно наряжаться. Вот посмотри на меня, – она останавливалась и поворачивалась ко мне, – я могу себе купить почти все, но разве вся эта одежда, обувь или украшения сидят на мне так, как на тебе? Мне скоро семьдесят лет, и что бы я на себя ни надела, этого факта не изменить. Поэтому, дорогая девочка, деньги отдашь, когда сможешь, но я хочу видеть на твоих стройных ногах эти красивые туфли.

Спорить с такими доводами было сложно. А потому я в следующий раз безропотно шла с Верой Ильиничной в магазины одежды или белья.

Получая свою скромную зарплату из рук Светланы Васильевны, большую часть я отдавала Вере Ильиничне. И вот какая странность. Казалось бы, из-за того, что я приносила домой вместо заработанных денег одежду, обувь или косметику исключительно для себя, мой муж должен был бы злиться. Но ничего подобного не происходило. Кроме того, как только я разрешила себе не испытывать чувства вины, Кирилл вдруг впервые за все время начал дарить мне подарки. На 8 марта появлялись цветы, а под новогодней елкой неожиданно находилась коробочка и для меня. Он покупал мне золотые украшения, телефон. Лица его родителей мрачнели, когда они видели, какие подарки дарит их сын мне.

Я быстро всему училась, работу делала хорошо, бралась за все, о чем меня просили. Но, несмотря на все условия, я понимала, что остаться на заводе я не смогу и будущая должность Веры Ильиничны мне не интересна. Завод был только стартом для чего-то большего.

У нас была одна машина. Утром мы сначала завозили в садик Анжелику, потом Кирилл отвозил на завод меня. Его работа находилась неподалеку. Я никогда не сидела за рулем, но желание разграничить наши жизни было очень сильным. Я хотела независимости во всем. А потому нашла курсы по вождению, и через три месяца получила права. Спустя еще три месяца Кирилл купил мне старенький, подержанный ВАЗ-2104 вишневого цвета. Радости моей не было предела.

– Не понимаю, зачем ты собралась увольняться? – спросил Кирилл, когда я сообщила о своем решении уйти с завода. – Платят регулярно, работы мало, что тебе еще нужно?

Кирилл действительно не понимал. Он не мог даже предположить, что человек может хотеть чего-то большего. Сразу после техникума отец устроил его в компанию, занимающуюся ремонтом лифтов. В ней он и продолжал работать на неизменной должности механика. Его не смущала ни маленькая заработная плата, ни ее задержки, ни то, что многие компании предлагали условия лучше. Даже когда начались массовые сокращения, связанные с тем, что старые механические лифты стали менять на более современные с автоматическим управлением, Кирилла это не сподвигло пройти обучение. «Механические лифты просуществуют еще долго. Все не поменяют! А старые нужно будет кому-то ремонтировать», – рассуждал он.

Не думаю, что Кирилл понимал, насколько я была несчастлива. Внешне наша семья мало чем отличалась от других. Кирилл предпочитал видеть то, что видят другие. А может, просто боялся смотреть глубже. Его устраивала молодая красивая жена, которую он мог с гордостью представить коллегам и друзьям, постоянно строящийся дом, в котором всегда чисто и есть еда. Две машины. Гараж. Живые родители. То, что дочь отличалась от других, Кирилл старался не замечать. И не афишировал этот факт. Он не стеснялся Анжелику открыто, он просто пропускал этот факт своей жизни. Не забирал ее из садика, не ходил на детские праздники. А те, кто все знал, думали: «Семья молодая, у них еще родится здоровый ребенок».

Я не делилась с Кириллом своими переживаниями. Не рассказывала, что мне приходится выслушивать от врачей и воспитателей. Он жил в своей иллюзии, разрушать которую у меня не было ни сил, ни желания.

– Ты приняла окончательное решение? – Вера Ильинична смотрела на меня поверх своих очков. Она отложила ручку, услышав о моем желании уволиться.

– Вера Ильинична, я вам очень благодарна за все, но зарплата на заводе не может обеспечить даже мою жизнь. А решение о разводе с мужем я не поменяла.

Вера Ильинична сняла очки и в задумчивости поднесла к губам дужку. Спустя несколько секунд она отложила очки в сторону.

– Никто не будет любить твою дочь так, как родной папа. Ты это понимаешь?

Я кивнула.

– Когда я развелась с мужем, старшему Леше было всего пять лет. Второй муж его не любил, он был строг к нему. А когда родился Витька, это стало еще очевиднее. Витю муж брал на рыбалку, покупал ему подарки, а на старшего даже смотреть не хотел. Для матери это огромная боль, понимаешь? Я потеряла доверие Леши навсегда. Он самостоятельно рос, и теперь относится ко мне, как к посторонней женщине.

– Вера Ильинична, но ведь у Алексея все хорошо. У него крупный бизнес, семья, двое сыновей. «В отличие от младшенького, разбалованного папой», – хотела добавить я, но промолчала.

– Развод – это удар для всех. Для тебя и Кирилла, для Анжелики. Подумай десять раз, прежде чем сделать этот шаг.

– Я очень хорошо это понимаю. Но мне еще нет тридцати, Вера Ильинична. Я совсем его не люблю. Мне каждый вечер приходится ложиться спать с человеком, который мне все больше становится неприятен. И самое главное, неужели я могу позволить двум людям быть несчастливыми? Неужели Кирилл не заслуживает быть с женщиной, которая его любит? Ведь он тоже не виноват, что мы с ним совершенно разные. У него есть все, чтобы встретить другую женщину. В сорок лет и мне, и ему будет сложнее. А я не смогу предавать себя постоянно. Я не знаю, даст ли мне Бог еще мужчину, будет ли кто-то любить Анжелику больше или меньше. Я просто знаю, что у меня нет права лишать нас возможности быть по-настоящему счастливыми. Это все, в чем я уверена на сто процентов.