Елена Усачева – Кошмар под Новый год (страница 34)
– Ну мы и вли-и-ипли… И, главное, я ничего не понимаю.
– Думаешь, я понимаю? – усмехнулся я. – И вообще мне кажется, что это просто какой-то нелепый сон. Вот скоро я проснусь в машине, приедет эвакуатор и отвезет нас туда, где…
Выстрел.
Мы вздрогнули. Но остались на местах.
– Алик. Давай обследуем дом? Может, например, на кухне окна не замурованы.
– Я не сдвинусь с этого места, – сказал Алик.
– Почему?
Он потупился.
– Боюсь. Вдруг там… еще страшнее.
Я вздохнул и устало помассировал виски, как это любила делать моя тетя.
– Делать что-то все равно надо. Стоять на месте – не выход из положения.
– Очень смешно.
– Не цепляйся к словам. Ты же понял, что я имел в виду.
Алик промолчал. Посмотрел на аккуратную кирпичную кладку, украшавшую дверной проем. Вздохнул.
– Ну да. Ты прав. Идем, что-нибудь поищем.
Мы сделали первый шаг по направлению к дверному проему, ведущему из гостиной в темноту…
Эту мелодию я узнал сразу. «Лунная соната» Бетховена. Точно такая же мелодия стояла на мобильнике моей мамы. Она любит классику.
Мы остановились как вкопанные напротив пианино. Кто-то невидимый нажимал на клавиши. Они плавной волной колыхались, и эта картина завораживала.
Мелодия была чистой, красивой, яркой. Она затрагивала самое нежное, что только есть в душе человека. Возможно, в другой ситуации я сел бы в кресло, закрыл глаза и насладился бы чудесной музыкой, но сейчас… Впрочем, и в этой ситуации я закрыл глаза. И заткнул уши. Потому что «Лунную сонату» играл
Почему-то с заткнутыми ушами я слышал мелодию гораздо громче, чем с открытыми, а мысленным взором четко видел клавиши, которые нажимались сами собой.
Мелодия заиграла быстрее. Еще быстрее. Моя душа неслась вместе с ней. Казалось, душа отделилась от тела и теперь вечно будет скитаться по нотным просторам… В какой-то момент музыка заиграла так быстро, что все звуки слились воедино. «Лунная соната» превратилась в звон. В писк. В адский звук. Больше всего на свете я хотел умереть, чтобы больше не слышать это мракобесие.
Звон набирал силу, высоту. Я корчился, как от боли. Затыкал уши, мотал головой из стороны в сторону, но ничего не помогало…
И неожиданно он прекратился.
Его сменила тишина. Некоторое время чудилось, что и она тоже звенит. Как камертон.
Я опасливо открыл глаза. Посмотрел на пианино. Нотная тетрадь была раскрыта на последней странице.
– Алик?
– Что?
– Ты слышал «Лунную сонату»?
– Да… – ответил мой друг, с ужасом взирая на пианино.
– Нотная тетрадь на последней странице раскрыта. А была раньше где-то на середине.
Алик хотел что-то сказать, но вместо его слов я услышал страшный грохот: это невидимый музыкант с силой захлопнул крышку пианино. Нотная тетрадь упала на пол.
Нетрудно представить, что с нами было. И так до смерти напуганные, мы испугались еще больше, хотя к тому моменту казалось, что большего страха просто не бывает. Но как мы узнали позже, бывает. Да и вообще – есть ли у страха предел? Думаю, нет.
…Некоторое время ничего не происходило: пианино молчало, наверху тоже было тихо, свет горел равномерно. Но почему-то я знал, что это спокойствие ложное. Чувствовал, что это затишье перед бурей, и все то, что только что произошло, очень скоро покажется нам цветочками…
– Я понял, – рассмеялся вдруг Алик.
– Что ты понял?
– Ну, про пианино, – пояснил Алик, и смело подошел к музыкальному инструменту. Стукнул кулаком по его «макушке». Пианино жалобно звякнуло.
– Понял что?
– Пианино играло само собой! – заявил Алик и торжествующе на меня посмотрел.
– Да? Странно, а я этого как-то не заметил…
– Не цепляйся к словам. Ты же понял, что я имел в виду, – ответил Алик точь-в-точь как я десять минут назад.
– Нет, не понял.
– Тогда объясняю: пианино заводное! Ну, заводное пианино, знаешь про такое? Если судить по старым фильмам, то такие пианино были очень модными на Диком Западе. Они в каждом салуне стояли. Ручкой заводились и… сами что-нибудь играли.
Я помолчал, обдумывая слова Алика.
– Не-а, – я отрицательно покачал головой.
– Что – «не-а»? – недовольно спросил Алик.
– Неувязки получаются…
– Это какие еще неувязки? – насупился Алик и вызывающе скрестил руки на груди.
– А вот такие: ноты что, тоже заводные, да?
– Ну-у-у… – растерялся Алик.
– Ладно, ноты это еще полбеды.
– А целая беда какая?
Я подошел к Алику вплотную. Приблизил к нему свое лицо, словно хотел доверить ему страшную тайну. Указал взглядом на пианино, стоящее у него за спиной, и шепнул ему на ухо:
– А где на пианино ручка, чтобы его заводить?
Глаза Алика расширились и лихорадочно заблестели. Рот открылся. Он с диким криком, как ошпаренный, отскочил от пианино и посмотрел на инструмент, как если бы вдруг перед ним было не пианино, а наша зловредная химичка.
– Идем отсюда, – без предисловий сказал Алик.
И мы пошли через гостиную к тому дверному проему, который вел в темноту. Больше в гостиной с нами ничего не случилось, зато…
Не знаю, с чего мне вдруг захотелось показать свою храбрость (наверно, от страха я начал сходить с ума), но поступил я очень глупо – первым демонстративно шагнул в темноту. И поплатился за это сию же секунду.
Нет, я не провалился в бездну. И сверху на меня ничего не упало. Не произошло ровным счетом ничего, поэтому я обернулся и сказал:
– Алик, здесь все нормально.
Я не увидел Алика. Его не было. Он куда-то исчез. Я не видел ничего, потому что теперь сюда не попадал свет неработающих лампочек. А все по одной простой причине: дверной проем между гостиной и комнатой, в которой я оказался, был заложен кирпичами.
– А… – вырвался звук из моего рта. – А… Алик?!
Никто не отозвался.
Я замер. Почувствовал, как вспотели мои ладони, задрожали коленки, а уши заложило, словно на голову мне надели толстую меховую шапку.
– Алик, – повторил я и в растерянности сел на пол.
Не знаю, как я увидел перед собой кирпичную кладку, потому что в комнате было темно, хоть глаз выколи. Но я точно знал, что дверь заложена кирпичами. А за ней – Алик…