Елена Цыганкова – Ключ "Эфира" том 2 "Сердце на краю" (страница 10)
Дениса сделала паузу, обвела взглядом собравшихся мужчин и слегка прищурилась, проверяя, что все действительно слушают. В её глазах плясали озорные искорки, а на губах играла лёгкая улыбка — она явно наслаждалась моментом всеобщего внимания.
— Официальных правил нет — мы можем придумать свои, но я предложу вам три варианта. Выбирайте, какой вам ближе, или давайте смешивать — будет ещё веселее! — её голос звучал уверенно и заразительно, заставляя мужчин невольно подаваться вперёд.
Вариант 1: «Актёрский вызов»
— Наливаем в половину стопок воду или чай, в другую — алкоголь. Расставляем в случайном порядке, — она жестикулировала, словно уже видела перед собой расставленные стопки. — Игрок крутит колесо, бросает шарик и выпивает содержимое стопки с выпавшим номером. Остальные должны угадать, что он выпил. Если угадали — игрок крутит ещё раз (это наказание за неочевидность). Если не угадали — ход переходит к следующему. Задача — сыграть так, чтобы никто не догадался! — Дениса подмигнула, и кто‑то из мужчин одобрительно хмыкнул, уже представляя себе эту игру.
Вариант 2: «Правда или штраф»
— Во все стопки наливаем алкоголь, — она сделала многозначительную паузу. — Каждый игрок выбирает себе номер или цвет стопки. Когда выпадает чей‑то номер, остальные задают ему вопрос. Он может: — она загнула палец, — честно ответить — и передать ход; — загнула второй палец, — или отказаться отвечать — и выпить содержимое своей стопки (штрафная рюмка). Чем откровеннее вопросы, тем интереснее игра. Но без оскорблений, джентльмены! — в её голосе прозвучала шутливая строгость, и по залу прокатился смех.
Вариант 3: «Коктейльный хаос»
— Разливаем в стопки разные напитки: виски, текилу, ром, ликёр — чем разнообразнее, тем веселее, — она взмахнула рукой, словно разливая напитки прямо в воздухе. — Игроки по очереди крутят рулетку и выпивают то, что выпало. Это испытание на удачу и стойкость: никогда не знаешь, что будет в следующей стопке — мягкий ликёр или крепкий ром! — она изобразила преувеличенную гримасу, будто только что выпила что‑то очень крепкое, и мужчины дружно расхохотались.
Дениса подмигнула и добавила с улыбкой, чуть понизив голос:
— А теперь — бонус‑правило от меня лично: если кто‑то крутит рулетку слишком долго, мы хором считаем до трёх, и он выпивает первую попавшуюся стопку. Это для ускорения процесса! — она звонко рассмеялась, и её смех подхватили остальные.
Она хлопнула в ладоши ещё раз, её глаза сверкали:
— Итак, джентльмены, какой вариант выбираем? Или у кого‑то есть свои предложения? Не стесняйтесь — творчество только приветствуется! Но помните: главное — не победа, а веселье. И, конечно, чувство меры, — она подняла указательный палец вверх с нарочитой серьёзностью, но в глазах плясали бесенята.
Мужчины оживились, начали переглядываться, обсуждать варианты. Кто‑то уже потянулся к бутылке, с энтузиазмом наполняя стопки. Кто‑то предложил добавить ещё одно правило — про то, что проигравший должен спеть песню. Другие поддержали идею аплодисментами и одобрительными возгласами. Игра обещала быть незабываемой.
Тамиру с грустным взглядом проводил девушку. Ещё немного — и он бы сам подошёл к ней знакомиться. Девушка ему понравилась: в ней было что‑то неуловимо притягательное — то, как она держала себя, как смеялась, как уверенно вела игру. Вся стать и грация были при ней. Вот только выбрала она не его, к сожалению. Он вздохнул, сделал глоток виски и постарался сосредоточиться на игре, но взгляд то и дело возвращался к Денисе.
Игра в «пьяную рулетку» проходила очень шумно. Компания веселилась от души: крутила барабан, распивала напитки, добавляла ещё спиртного. Кто‑то громко смеялся, кто‑то спорил о правилах, кто‑то уже начал рассказывать забавные истории из жизни. Брали самое крепкое — ром и виски лились рекой.
Тамиру понимал, что без последствий эта игра не закончится. Он видел, как раскраснелись лица, как стали громче голоса, как движения стали более размашистыми. Но остановить веселье уже было невозможно.
Незнакомка набралась так, что «мама не горюй». Она уже не скрывала своего веселья, громко хохотала над каждой шуткой, танцевала между столиками под музыку, которая вдруг зазвучала громче. Её глаза блестели, щёки раскраснелись, а движения стали более раскованными.
В итоге ставка финального тура состоялась на неё. Выигравший — высокий мужчина с густыми бровями и широкой улыбкой — удалился с ней на второй этаж, в номер. Тамиру проводил их взглядом, чувствуя укол горечи, и отвернулся.
Теперь девушка была частым гостем в компании мужчин, и каждый раз повторялось примерно одно и то же: азарт, смех, алкоголь, короткие знакомства и мимолётные связи. Но в глубине души Тамиру надеялся, что однажды она обратит внимание именно на него.
В начале Михаил буквально паниковал. Его сердце билось так часто, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди, а ладони непроизвольно сжимались в кулаки. Такое поведение сестры его не просто настораживало — оно повергало в шок, выбивало из колеи, словно кто‑то выдернул почву у него из‑под ног. Дочь самого творца не могла себя так вести… Или всё‑таки могла? От этой мысли по спине пробежал ледяной озноб, а в груди разливалась тяжёлая, давящая тоска. И как поступить дальше, Михаил не знал — он метался между страхом за неё и отчаянием от собственного бессилия, не находя ни опоры, ни верного решения.
Он понимал: внутри неё идёт жестокий, изматывающий конфликт с самой собой — невидимая буря, разрывающая душу на части. Каждая минута бездействия казалась ему предательством. Но что‑то надо было делать, нельзя было просто стоять и смотреть, как она медленно гибнет, теряя себя. Потом, благодаря разведке Самаэля, было установлено, что все её притязания к мужчинам не выходили за грань игрового стола. Это немного успокоило Михаила, но не избавило от тревоги — напротив, лишь усилило ощущение какой‑то скрытой, затаённой боли. Он чувствовал: за внешней игрой скрывается что‑то более глубокое и болезненное, какая‑то рана, которую она прячет от всех.
Дальше… А дальше мужчины в номере засыпали сразу же, как только в него входили. Резко, внезапно — будто кто‑то одним движением выключал свет в их сознании. О причине такого переключения Михаил мог только догадываться, и эти догадки терзали его разум, словно острые когти, раздирая на части. Он представлял, как ей, должно быть, страшно, как она пытается спрятаться от чего‑то — или от себя самой. В воображении возникали картины: она сидит в темноте, обхватив колени, и дрожит, пытаясь унять внутреннюю бурю.
Девушка покидала номер и выходила через чёрный вход либо же оставалась в совершенно другом номере, снятом заранее, — пережидала таким образом время до следующих суток. Отследить её Михаил не мог, встретиться с ней не получалось: она ускользала от него, словно заранее знала о его приходе, будто между ними возникла невидимая пропасть, которую он не в силах преодолеть. Каждый раз, когда он снова оставался ни с чем, в груди разрасталась горькая пустота, а на смену ей приходило жгучее чувство беспомощности. Он сжимал кулаки до побеления костяшек, стараясь сдержать рвущиеся наружу эмоции.
Потом он немного успокоился — не потому, что тревога ушла, а потому, что появилась хоть какая‑то ясность, слабый лучик надежды. На этот раз к ней был приставлен Самаэль — тёмный ангел из группы Сатаниила. Ангелу было сложно с ней сладить: Михаил это понял по вымученному взгляду Самаэля, в котором читалась смесь усталости, бессилия и едва уловимого уважения. Однако теперь он располагал всей информацией о передвижении своей сестры и, конечно же, о всех её похождениях на Сириусе. Хотя с ним она встречаться всё так же не хотела — желанием не горела, в отличие от него. Эта отстранённость ранила Михаила в самое сердце, но он старался не показывать боли, лишь глубоко вздыхал, пытаясь унять внутренний шторм.
А он, в свою очередь, зная её вспыльчивую натуру, настаивать не решался. В глубине души он боялся оттолкнуть её ещё сильнее — потерять последнюю ниточку, связывающую их, оборвать ту хрупкую связь, что ещё оставалась между ними. На данный момент достаточно было нахождения ангела рядом, но это утешение было хрупким, как тонкий лёд над бурной рекой — в любой момент могло треснуть и провалиться.
Душа Михаила рвалась на части — он чувствовал это буквально физически, будто внутри него что‑то надломилось, треснуло с глухим звуком, оставив глубокую рану. Он хотел помочь, но не знал как, и это бессилие жгло его изнутри, разъедало, как кислота, заставляя сжимать зубы до скрипа.
Когда он пребывал в больнице, часто останавливался в боксе с новорождёнными детьми. Их тихое дыхание, крошечные ручки, беззащитный вид — всё это отзывалось в нём острой, щемящей болью, сжимало сердце в тиски. Он часто думал, как бы могло всё быть, если бы в этой аварии выжила не только его сестра, но и её малыш. Перед глазами вставали картины: сестра с ребёнком на руках, их смех, их будущее… Он почти слышал её голос, видел её улыбку, обращённую к малышу, и от этих мыслей на глаза невольно наворачивались слёзы, а горло сжималось от кома.
В последнее время он ловил себя на мысли предложить сестре усыновить малыша — подобрать ребёнка на Сириусе или на Орионе. Да, может быть, где‑то ещё, где захочет она сама. В этих фантазиях он видел проблеск надежды: возможно, забота о ком‑то другом поможет ей исцелиться, вернуть себе радость жизни, вновь научиться улыбаться искренне, без маски. Только в самом начале предложить он не решился — страх отказа, страх сделать ещё хуже парализовал его волю, сковывал язык, не давая произнести нужные слова.