Елена Топильская – Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура (страница 23)

– Несли труп в покрывале? – предположил Синцов.

– Или заманили в подвал и там убили, – откликнулась я. – В деле есть осмотр пальто Черкасовой. Оно практически не запачкано кровью. Если бы ее убили где-то в другом месте и переносили труп, кровь бы текла из раны и пропитала все пальто.

– Так заманили или затащили?

– Ты экспертизу трупа смотрел? Кроме резаной раны на шее, у нее никаких повреждений. Синяков на руках нет, побоев на лице нет.

– Могли угрожать чем-то.

– Могли.

– Ну что, пойдем?

– Подожди.

Я вытащила из сумки обзорную справку с фототаблицей к осмотру трупа Черкасовой.

– Почему при осмотре места обнаружения трупа не сделали слепок со следа ноги? И в протоколе он не описан.

Синцов заглянул мне через плечо.

– Может, этот след оставили уже потом? Кто-то из тех, кто толокся на месте происшествия?

– Нет, на фототаблице он есть. Значит, на момент осмотра уже был. Ты же знаешь, первым проходит эксперт и фотографирует место, потом пускает всех остальных.

– Маша, не обольщайся, – остудил меня Синцов. – А сколько народа тут пронеслось до эксперта? Сначала бомжи тут были, потом опера пришли, постовые место охраняли – всех не перечислишь.

– Андрей, давай рассуждать логически. Если хочешь, можем вернуться к месту обнаружения трупа. Смотри: труп лежит у стены, между ним и стеной не больше десяти сантиметров. Те, кто обнаружили труп и потом его осматривали, могли подойти к нему только с одной стороны. Пока труп не увезли, сюда ступить никто не мог, если только перешагивать через труп. Но зачем?

– А на фото, пока труп еще лежит, этот след уже есть, – кивнул головой Синцов. – А чего ж тогда слепок не сделали?

– Ну, мы сделаем, долго ли умеючи. Сейчас подвал запрем, а завтра приедем с экспертом.

Мы вернулись в парадную, Синцов старательно навесил на дверь подвала железную скобу и запер замок.

По дороге в жилконтору мы обсуждали возможные версии убийства Черкасовой.

– Послушай, – сказала я, – если Женя была такой домашней девочкой, почему не осмотрели ее вещи дома?

– А что бы ты хотела найти в ее вещах, если ее убили вне дома?

– Не знаю, но это напрашивается. Архив ее нужно посмотреть, найти записные книжки, письма, если есть, посмотреть компьютер. Надо искать ее контакты, неизвестные родителям и подругам. Может, на место убийства бомжихи съездим завтра, а сейчас рванем домой к Жене?

Андрей пожал плечами. Дойдя до жилконторы, мы отдали ключ от подвала и попросили разрешения позвонить. Я набрала номер телефона Жениной квартиры. Мать у нее не работает, значит, должна быть дома. И правда, она откликнулась слабым голосом. Я представилась и, сто раз извинившись, объяснила, что хочу заехать посмотреть на вещи Жени. Никаких возражений не последовало, и через полчаса мы с Андреем входили в квартиру хозяина мебельного салона.

Отца дома не было. Мама Жени Черкасовой оказалась очень красивой женщиной средних лет, которую не испортило даже горе. У нее была очень мягкая манера общения, и хотя глаза ее постоянно наполнялись слезами, она старалась, чтобы это не мешало разговору.

В комнате, куда нас провели, стоял большой карандашный портрет Жени, с черной траурной лентой на уголке. Хозяйка объяснила, что это автопортрет дочери, нарисованный ею год назад.

– Хотя вообще-то Женечка портретами не увлекалась. Ей больше нравились натюрморты. Она так изящно выписывала детали, что все педагоги отмечали ее именно за это.

– Раиса Григорьевна, а можно посмотреть Женины рисунки? – спросил Синцов, и я присоединилась к этой просьбе. Собственно, за этим мы сюда и ехали.

Раисе Григорьевне, похоже, было даже приятно еще раз посмотреть рисунки покойной дочери в нашей компании, и она с готовностью достала большую папку-планшет.

– Вас ведь наверняка интересуют ее последние работы? – спросила она, раскрывая папку.

– Давайте начнем с последних, а потом посмотрим более ранние.

Когда мать Жени открыла папку и начала перебирать рисунки, комментируя их, я поняла, что Женя была очень талантливым художником. Конечно, ей было не до глупостей, как она сама говорила. Конечно, вся ее душа уходила в рисование. Из-под ее руки выходили чудные картинки, которые жили своей собственной сказочной жизнью. Старинные канделябры, надкушенные яблоки, разбросанные конфеты – все это, казалось, было одушевленным, походило на сны из-под зонтика Оле-Лукойе. Очарование этих рисунков было не стряхнуть, к ним хотелось возвращаться и рассматривать, все больше и больше подпадая под их гипнотическую силу. Андрей тоже засмотрелся на них.

– Какая талантливая девочка, – тихо сказала я, и Женина мама кивнула.

– Мне всегда было страшно за нее, – отозвалась она глухим голосом. – С таким талантом долго не живут.

Она перевернула еще один лист бумаги из планшета и удивилась:

– А вот этого рисунка я еще не видела. Наверное, один из последних.

Я глянула на рисунок и, еще до того как я осознала, что это такое, сердце у меня бешено забилось.

– Так, – сказал за моим плечом Синцов.

Он осторожно взял из рук Жениной мамы лист, и мы уставились на него, а после долгой паузы перевели взгляд друг на друга.

– Удачная композиция, – тихо сказала мама Жени. – Правда, непонятно, что это?

– Да, – машинально отозвалась я. Хотя мне было понятно, что это, и я бы дорого дала, чтобы узнать историю этого рисунка. Цветными карандашами, в очень узнаваемой Жениной манере, был изображен шелковый платок с набивкой в виде карточных королей, валетов и дам, а на нем были небрежно разбросаны разные предметы: две оборванные цепочки, одна – из белого металла, с грубыми звеньями, другая золотая, тоненькая, крупная игральная фишка-брелок и еще один предмет, в котором только подготовленный человек мог узнать железную иглу-заколку для шляпы.

Мы, как завороженные, смотрели на рисунок до тех пор, пока мама Жени не перевернула очередной лист из планшета; взглянув на него, мы поначалу даже не поняли, чем второй рисунок отличается от первого, пока Синцов, оказавшийся более наблюдательным, чем я, не ткнул пальцем в единственное имевшееся отличие. На втором рисунке к композиции был добавлен еще один предмет. На том же шелковом платке те же цепочки, брелок, шляпная заколка – и пуговица от Жениного пальто.

Кроме интригующих рисунков, мы забрали Женину электронную записную книжку и радиотелефон. Рисунки я взяла с собой, а Синцов получил остальное, ему предстояло проверить все содержащиеся в записной книжке и в памяти телефона сведения. Меня слегка мучили угрызения совести по поводу того, что я иду домой, а он продолжает работать.

Прибежав домой, я оперативно поджарила лук и сделала тесто для блинов. Мясо в бульоне было отварено еще вчера, молоть лучше уже остывшее. Пока ребенок делал уроки, я приготовила блины – оставалось только смолоть отварное мясо, смешать его с жареным луком и завернуть в блинчики. Порадовавшись, что я не забыла купить сметану, я развернула мясорубку и охнула: конечно же, она была из магазина и вся в солидоле. Отмывать составные части мясорубки от солидола – долго, а главное – противно. Надо попробовать спихнуть эту приятную работенку на сына.

– Гоша, – позвала я его на кухню.

Ребенок явился незамедлительно, наивно полагая, что я зову его ужинать.

– Гошенька, – ласково сказала я ему, – ты хочешь блинчиков с мясом?

Он радостно кивнул.

– Тогда помой мясорубку, – коварно сказала я. – Видишь, она в солидоле. Надо сначала спичкой выковырять солидол, потом протереть бумажной салфеткой, потом помыть горячей водой с мылом.

Ребенок сразу скуксился.

– А почему я? – недовольно спросил он.

– А почему я? – ответила я вопросом на вопрос.

– Потому что ты – мама, а я еще маленький.

– А ешь, как большой.

– Тебе жалко? – тут же парировал ребенок. Я с грустью отметила развивающиеся задатки демагога.

– А тебе меня не жалко?

– Мамуля, – сменил он тактику и стал ластиться. – Я понимаю, что ты очень устаешь, поэтому предлагаю разделение труда: ты моешь мясорубку и готовишь блинчики, а я, так и быть, их ем. Заметь, я беру на себя самое трудное.

– Боже мой, кого я воспитала! Какого трутня!

– Да ладно, ма, – скромно потупился мой сыночек. – Не такой уж я и трудень. Так, помогаю, чем могу.

– Кто? – Я рассмеялась, долго сердиться на этого юмориста я не могла. – До «трудня», как ты выражаешься, тебе далеко.

После недолгого препирательства была заключена сделка: я мою мясорубку, а Гоша – всю грязную посуду, которая образуется до вечера.

До самого последнего момента я не могла приступить к трудному разговору. И только запихав ребенка в постель, я набралась храбрости и сказала ему, что завтра он из школы поедет к бабушке. Но вопреки моим опасениям, Гошка не очень расстроился или, по крайней мере, не показал мне, что расстроился. Роли наши поменялись. Не я стала успокаивать его, а он меня, почувствовав мое внутреннее напряжение.

– Ма, – сказал он, ухватив меня за руку, – у тебя что-то случилось?

– Почему ты так решил, малыш? – спросила я, вынужденно улыбаясь.

– Ну что я, по уши деревянный, что ли? Тебя же колотит. Вот, смотри! – И он потряс меня за плечо. – И потом, ты же не просто так хочешь от меня избавиться?

– Почему избавиться, котик? – запротестовала я, но он меня прервал.