Елена Топильская – Охота на вампиров (страница 19)
Понятно, что никто из оставшихся невредимыми криминалистов не жаждал выезжать куда-либо со мной, все они находились в таком нервном состоянии, что их не соблазнила бы, думаю, даже глобальная авария на ликеро-водочном заводе с перспективой изъятия цистерны со спиртным для производства экспертизы (для непосвященных разъясню, что если с емкости, содержащей спиртное, требуется снять отпечатки пальцев, то перед исследованием емкость полагается полностью осушить); уж не знаю, отражено ли это в методиках экспертных исследований, но на практике не припомню, чтобы хоть раз кто-то из экспертов отступил от этого святого правила. Что интересно — с емкостей, наполненных керосином или водой, отпечатки пальцев снимаются запросто и без осушения.
Я охрипла, взывая к их профессиональному честолюбию, однако наш кримотдел стоял насмерть. В итоге я победила по очкам, но это не была чистая победа, поскольку компромисс гласил: начальник кримотдела, уж так и быть, приедет ко мне в прокуратуру участвовать в осмотре вещей из комнаты Бендери, а для осмотра самого жилища мне выдадут фотоаппарат и научат фотографировать. Я в долгу не осталась, намекнув, что Шерлок Холмс потому был удачлив в раскрытии сложных преступлений, что не обращался за услугами в кримотдел Скотленд-Ярда, а сам себе был экспертом, а в условиях нынешней тотальной специализации такие выдающиеся следователи, как, например, я, могут из кожи вон вылезти, но финал загубит непрофессиональная работа эксперта.
Сарказм мой пропал даром, эксперты были настолько выведены из равновесия, что даже не озаботились оставить за собой последнее слово.
Напоследок криминалистический вождь сообщил, что Витя в больнице пришел в себя и завтра его можно съездить допросить, хотя они с ним уже разговаривали, — он ничего не помнит.
Яду в словах вождя было столько, что я заподозрила: они долго кололи Витю на то, что это я высосала из него полтора литра крови, а заодно и жилы все вытянула, благо имела большой опыт в глумлении над несчастными экспертами.
Положив трубку, я глубоко вздохнула и попыталась честно ответить на вопрос, виновата ли я в том, что случилось с Витей. В общем, получалось, что не виновата, но общественное мнение почему-то расходилось с моим. На экспертов отныне рассчитывать не приходилось; на Горчакова — тоже. Придется всерьез учиться фотографировать и искать где-то человека, согласного сопровождать меня в походах по логовам вампиров.
А интересно все же, что за человек был Бендеря, — я имею в виду того, кто жил в выморочной комнате заштатного флигеля. Как он связан с типом, пришедшим устраиваться в морг на работу? И еще — надо бы поинтересоваться, какой смертью умер Бендеря. Запрос-то я в адресное бюро отправила, но что мне помешало спросить об этом у вездесущей Анны Ивановны? Уж она наверняка сообщила бы такие подробности, которыми не располагает адресное бюро. Видимо, мне помешал трясущийся, как желе, от страха Горчаков. Я никогда еще не видела его в таком состоянии, и это зрелище меня парализовало, негативно отразившись на работоспособности.
Но все поправимо, пока на столе у следователя стоит телефон. Я сняла трубку и набрала номер РЭУ. Голос Анны Ивановны, ответившей на звонок, я узнала сразу; что характерно, она меня тоже узнала и приветливо спросила, чем она мне может быть полезна.
— Анна Ивановна, а вы мне не скажете, от чего Степан Ильич Бендеря умер? — взяла я быка за рога; не может быть, чтобы она не знала.
Она знала, но удивилась:
— Вы меня проверяете, что ли?
Теперь удивилась я:
— Почему проверяю? Просто спрашиваю.
— Да как же! Вы же знаете! От вас же приезжали тогда!
— Кто приезжал? Анна Ивановна, я правда не в курсе; расскажите уж мне все по порядку.
Анна Ивановна отдышалась и признала:
— А может, и правда, не от вас приезжали. Есть же и другие прокуратуры, наверное? Просто приехал тогда в форме мужчина, такой представительный, вот такой же, как сегодня с вами был… Показания с нас снимал, с меня и с паспортистки нашей, Анели Семеновны…
— О чем показания? — Ситуация становилась все более интересной.
— Ну как: давно ли видели Степана Ильича, да что за человек он был, да с кем жил. Все мы рассказали, что знали, подписали, а мужчина нам показывает карточку, там Степан Ильич без головы.
— В каком смысле?
— Ой, листья какие-то жухлые, земля со снегом, канава, и туловище без головы лежит.
— А давно ли это было? — у меня заныло под ложечкой. Не то чтобы я искренне полагала, что Бендеря угас в крахмальной постели, окруженный родственниками, и теперь была сильно разочарована; но все же информация про труп без головы резанула мне ухо.
— Ну как: месяцев восемь назад. Сейчас конец ноября, значит, в марте был мужчина. Да, в марте, сразу после праздников, мы его еще тортом угощали вафельным, с праздника остался.
— Анна Ивановна, а у вас никаких бумаг от этого мужчины не осталось?
Анна Ивановна с сожалением ответила:
— Нет, никаких бумаг не осталось.
Ну да ладно, в морге спрошу. Судя по всему, труп нашли в марте, вот пусть посмотрят. Интересно, как определили, что это труп Бендери? Головы-то не было? И паспорта тоже, раз этот документ всплыл при оформлении «санитара» на работу в морг. Если бы при покойном был паспорт, его бы уничтожили при выдаче свидетельства о смерти.
Я уже собиралась распрощаться с милейшей Анной Ивановной, как вдруг спохватилась:
— А кто хоронил Бендерю?
Анна Ивановна тяжело вздохнула:
— Да не по-человечески его похоронили-то, за государственный счет. Родственников у него не было, мужчина, который с прокуратуры приезжал, сказал, что морг его сам похоронит. Ну а мы с Анелей Семеновной бутылочку купили, мяса я сготовила, Анеля блины сделала и кутью, кисель сварили да помянули жильца нашего.
Договорившись с Анной Ивановной, что приеду к ней за вещами Бендери, я попрощалась и тут же набрала номер заведующего моргом.
— Юра, пусть канцелярия посмотрит данные по трупу Бендери Степана Ильича в марте этого года.
— Ты что, Маша? — удивился Щеглов. — Неужели ты думаешь, что если бы у нас был такой труп в марте, то я бы принял на работу человека с этими данными в мае?
— В марте труп был, — настаивала я.
— Могу поспорить с тобой, что такого трупа у нас не было. Я же все акты подписываю.
— А может, ты в отпуске был или на больничном.
— Я понимаю, что с тобой спорить бесполезно, — устало сказал Юра, — поэтому сейчас сам возьму книгу и посмотрю. Но если такого покойника не было, ты извинишься.
— Нет уж, перед тем как извиниться, я должна своими глазами взглянуть. Я сейчас приеду, — пообещала я и понеслась к шефу просить машину: заодно заеду в РЭУ за вещами из комнаты Бендери.
— Хорошо, что зашли, — поприветствовал меня шеф. — У Зои дела возьмите и можете приступать. Городская возбудила дело по факту причинения вреда здоровью Саватееву — криминалисту нашему, два дела — по фактам обнаружения трупов неустановленных мужчины и женщины — переданы нам из других районов по спецпоручению.
— Спасибо, Владимир Иванович, — с чувством сказала я, и он хмыкнул.
— Плюс труп, на который выезжали вы сами, — продолжил он, — итого четыре дела. Четыре «глухаря» в перспективе, которые осядут на нашем районе, испортят нам отчет, будут поставлены на контроль в Генеральной, не дадут мне спокойно уйти на пенсию и станут сниться по ночам…
Он так серьезно все это перечислял, что я уже начала испытывать угрызения совести, пока не заметила, что он усмехается.
— Что делать будем? — спросил шеф уже серьезно. — Хоть бы личности установить…
Понятно, что настал удобный момент поклянчить транспорт в целях установления личности убитых. Я поклянчила, шеф вздохнул и потянулся к телефону. Наша машина, как всегда, с трудом довезла шефа из прокуратуры города, и водитель отправился по своим делам, поэтому шефу пришлось привычно унижаться перед начальником РУВД.
Положив трубку, шеф сказал:
— Через десять минут будет машина. Что-то они не хотят с вами ездить, боятся.
— Жалкие, ничтожные личности, — пожала я плечами. — А еще песни поют: «Наша служба и опасна, и трудна»…
За всю дорогу водитель не проронил ни слова, не отвечал, даже когда я пыталась завести светский разговор о погоде. Я заподозрила, что ему дано строгое указание молчать, со мной не связываться в целях сохранения жизни и здоровья.
В РЭУ Анна Ивановна ждала меня с чаем и вафельным тортом. Пока я угощалась, она сбегала за Анелей Семеновной, та уточнила, что мне нужно, и через пять минут принесла деревянный ящик и выловила карточку формы один на Степана Ильича Бендерю. Я удивилась — карточки эти хранились не в жилконторах, а в паспортных столах отделов милиции, но Анеля Семеновна, задыхаясь, объяснила, что милицейский паспортный стол за углом в том же здании, тамошние паспортистки им доверяют безоговорочно, а она, в свою очередь, доверяет мне, раз уж я из прокуратуры.
Вообще-то при таком глобальном доверии всех ко всем на ум следователю сразу должны были прийти всевозможные махинации с паспортами и прописками, но странное дело — эти две душевные тетки абсолютно не вязались ни с какими махинациями; я им тоже почему-то стала доверять безоговорочно.
Рассматривая фотографию на карточке, я про себя удивлялась, как можно кого-то опознать по снимку десятилетней давности и неважного качества. Но раз опознают, значит, все-таки можно. Я припомнила хрестоматийную историю про дело автоматчиков — «последний случай бандитизма в СССР», как его называли в учебниках уголовного права. В семидесятые годы, когда наша страна семимильными шагами двигалась к коммунизму, как-то неприлично было признавать, что у нас все еще совершают тяжкие преступления, поскольку это противоречило концепциям классиков марксизма-ленинизма. И если в годы сталинских репрессий бытовые убийства предпочитали квалифицировать как терроризм — под маркой борьбы с классовым врагом, то в застойные годы, наоборот, типичный бандитизм норовили представить вульгарным разбоем, доказывая, что количество тяжких преступлений неуклонно сокращается в противовес суровой криминальной обстановке в империалистических государствах, где по вечерам страшно выйти на улицу. А в 1976 году бывший студент Лесотехнической академии Балановский полил воду на мельницу империализма, задумав ограбить банк, а для этого ему нужны были машина и оружие. Но, поскольку тогда прогресс не шагнул еще так далеко, чтобы оружие можно было купить на любом рынке, равно как и машину, Балановский придумал напасть на солдата в Ленинградском военном округе, похитить автомат и, застрелив водителя такси, угнать машину. Только завладеть машиной ему не удалось даже после третьего убийства таксиста. Понятно, что убийство военнослужащего с целью похищения огнестрельного оружия и последовавшие убийства таксистов всколыхнули весь город, к раскрытию преступления была привлечена общественность… Черный юмор заключался в том, что соучастником Балановского был студент юридического факультета Зеленков, и не просто студент, а активный член комсомольского оперотряда, чуть ли не заместитель командира. Так вот, когда оперотряду выдали композиционные портреты преступников, в просторечии — «фотороботы», бывшие в то время еще экзотикой, юрист Зеленков пришел к Балановскому, показал ему их же собственные фотороботы и сказал: «Знаешь, нас никогда не поймают»…