Елена Топильская – Криминалистика по пятницам (страница 6)

— Представляете, Мария Сергеевна, приезжаю я к прокурору, пробиваюсь на прием и задаю простой вопрос: почему не возбуждено уголовное дело при несомненном наличии состава преступления? Да и не одного преступления, там и видеозапись этого погрома, и телефонограммы из травматологических пунктов, и прочая, и прочая… А он мне спокойно так: «А вы тридцать копеек занесли, любезнейший, прежде чем так ставить вопрос?»…

— Какие тридцать копеек? — удивилась я.

— Вот и я столь же наивно переспросил, что за странная сумма такая. — Адвокат вздохнул и задумчиво глянул вдаль, взгляд его уперся в позапрошлогодний календарь, украшающий стену бюро пропусков. В этом годами не менявшемся календаре было даже нечто символичное. — А прокурор, заметьте, впервые меня видит и, подозреваю, никогда не слышал моего имени, однако с поразительным апломбом мне разъясняет, что имел в виду тридцать тысяч долларов. Всем известную таксу за возбуждение уголовного дела. Ничего не боятся… — вздохнул мой собеседник.

— А за что платить-то надо было, стесняюсь спросить? Я поняла из ваших слов, что вы ничего противозаконного не хотели?

— Как раз наоборот! — адвокат слегка оживился и повернулся ко мне. Хотя глаза его оставались грустными. — Это, если хотите, цинизм в квадрате, вымогать деньги за то, что они должны сделать по закону. По законам Российской империи взяточничество разделялось на мздоимство и лихоимство…

— Да, помню, мздоимство — это если чиновник взятку не просил, но ему после принесли благодарность, и он взял…

— Именно так, — кивнул адвокат. — А эти занимаются лихоимством. Пока не занесешь, палец о палец не ударят. И ведь, повторюсь, видит меня впервые. И ведет себя так беззастенчиво. А вдруг я — засланный казачок, пришел, чтобы его изобличить? Э-эх!..

Мне как-то не хотелось продолжать эту тему. Уж если адвокаты жалуются на коррупцию, это означает, что спрос явно превысил предложение.

Я запрещаю себе про это думать; но почему-то все время оно само собой думается. Горчаков неубедительно успокаивает меня тем, что мы все равно дорабатываем последние месяцы, потому что с сентября будет Следственный комитет. Вот еще тоже головная боль — предстоит решать, переходить в Следственный комитет (еще неизвестно, что там будет, может, еще хуже) или воспользоваться моментом и покинуть следственные органы вообще. Горчаков все время заявляет, что ни в каком Следственном комитете себя не видит, поэтому активно ищет место. Врет, конечно. Куда он денется со следствия?…

Синцов, доев и опомнившись наконец, побрякал в пустой тарелке ложкой. По его лицу видно было, что он ничуть не отошел от своих переживаний и перебирает в уме поводы еще больше порасстраиваться. Я даже хихикнула про себя, настолько все они — и мужественный Синцов, и брутальный друг и коллега Алексей Евгеньевич, и родной муж, не говоря уже о поседелом борце с организованной преступностью Кораблеве, — похожи в своих детских рефлексиях. И точно, Синцов на секунду застыл, разглядывая ложку, а потом поднял на меня страдальческие глаза:

— Представляешь, у нас в гувэдэшной столовой ложки плоские!

— Как это? — фыркнули мы с Сашкой одновременно.

— Плоские. Ими суп не зачерпнуть.

— А разве такое бывает? — не поверил мой муж.

— У нас в милиции все бывает, — с некоторым даже удовлетворением сообщил Синцов, трагический, как ослик Иа. — Это наш директор столовой накупил плоских ложек и кривых блюдец, на которых чашка с кофе не стоит, проливается. Ворюга, сволочь! Денег списал небось, как за мейсенский фарфор.

— А как же ты ешь? — спросила я, запоздало подумав, что не так уж часто Синцову доводится обедать и ужинать. Единственно, кофе он по утрам после сходки пьет, спускается в столовую, поскольку там пусть чашки с блюдцами кривые, но кофе варят на уровне мировых стандартов, я хоть и не пью, но знаю. А после этого утреннего кофе он либо болтается по местам происшествий, которые могут оказаться в любом районе города или даже в области, либо зависает в своем закутке в отделе, качаясь на расшатанном стуле и покусывая карандаш. У него там есть колченогая табуретка, которую он в торжественных случаях использует как сервировочный столик, накрывая льняной салфеткой, и фарфоровая чайная пара. И бутерброды с сыром он делает вкусные. Правда, давно их не пробовала, может, он уже разучился?

На вопрос, как же он хлебает плоскими ложками, Синцов даже не стал отвечать, опять ушел в свою тоску. Доктор Стеценко, споро прибравший со стола и накрывший к чаю, снял с себя фартук и присел напротив Андрея.

— Скажи-ка мне, а что там по биологии? — осторожно спросил он.

Синцов слегка оживился.

— Саня, точно не знаю. Понимаешь, дела в разных районах. Хоть главк и подобрал ОПДэшки[2] под себя, дела-то все в разных районах.

— Что, городская прокуратура дела не взяла? — удивилась я, но тут же прикусила язык. Синцов только грустно взглянул на меня и не затруднил себя ответом, поняв, что до меня и так дошло: конечно, горпрокуратура не берет никаких дел в преддверии ликвидации следствия в прокуратуре и создания Следственного комитета. Зачем, если все равно в ближайшем времени все дела придется передавать по акту? Ох, не вовремя затеяли всю эту бодягу со Следственным комитетом, поскольку и так в следственных подразделениях бардак, а с передачей дел и переформированием следственных органов он усугубится, но что ж поделаешь?

— Синцов, хоть дела и в разных районах, все равно не поверю, что ты все пороги не обил в Бюро СМЭ, — сказала я. — Наверняка ведь ездил к биологам, а? Клянчил, чтоб тебе хоть на словах сказали, что там со спермой и с кровью. Да?

— Не особо-то мне и сказали, — пробурчал Синцов. — Там какие-то непонятки.

— То есть? — удивились мы оба с Сашкой, в один голос.

Какие могут быть «непонятки» со следами биологического происхождения, интересно? Экспертиза вещественных доказательств — достаточно конкретная экспертиза. Насколько я поняла со слов Андрея, материала для исследования там было достаточно, значит, установить группу крови злодея вполне возможно. Если же в каком-то случае эксперты колебались с определением группы крови, то «непонятками» это назвать нельзя. Все очень любят поминать загадочную историю с Чикатило, группа крови которого якобы не совпадала с группой спермы, что в принципе невозможно. Дело в том, что на теле одной из ранних жертв, еще в 1982 году, нашли следы спермы четвертой группы, значит, и кровь злодея должна была быть той же, четвертой группы. Через два года Чикатило задержали как подозрительного субъекта, проявлявшего интерес к подросткам. Уже тогда могли бы раскрыть дело, но оказалось, что у задержанного вторая группа крови, и его отпустили с миром. Он убивал еще шесть лет, до 1990 года. Больше тридцати трупов… Но не так давно кто-то из следственно-оперативной группы по делу с кодовым названием «Лесополоса» (изуродованные маньяком тела находили в лесополосах вдоль железной дороги) проболтался в прессе, что все эти бредни про биологическую феноменальность Чикатило — не что иное, как попытка прикрыть грубую оплошность экспертов, промахнувшихся с истинной группой крови злодея по одному из эпизодов. Тем более что там исследовались вещдоки, невесть сколько пролежавшие в закромах отделов милиции, а у Андрея все случаи свежие.

— Андрей, случаи-то свежие?

— Маша, полтора месяца назад все началось…

— А что за непонятки?

— Случаи свежие, а группу установить не могут.

— Бывает, — прокомментировал доктор Стеценко, крутя кухонное полотенце. — Значит, он не выделитель. Нет антигенов в выделениях.

— Да, мне так и сказали, что по сперме его группу крови не установишь.

Похоже, что наш несчастный опер мало-помалу отмяк за вкусным обедом и готов был уже поведать все подробности, но тут, совершенно некстати, затрезвонил его мобильник. Синцов вытащил телефон и рявкнул в трубку:

— Ну?!

Слушая, он все больше мрачнел лицом, потом заорал:

— Да пошел ты! — и, отключившись, швырнул мобильник в стену.

Сашка, еле увернувшись от пролетевшего мимо уха мобильника, как от снаряда, срикошетившего от стены, подобрал его с пола и повертел в руках.

— Хорошо, что титановый, — невозмутимо заметил он, отдавая трубку Андрею.

— Извините, — опомнился Синцов. — Достали все…

Он покраснел и затеребил свой титановый телефон.

— Дежурка звонит… Не могу ли я выехать на происшествие, а то, видите ли, наш опер завис по каким-то своим делам. Да мне-то что?!

«Да, времена изменились», — подумала я. Когда-то дежурный опер манкировал своими обязанностями, только если оказывался пьян в зюзю и лежал, не в силах подняться. Раз уж был в состоянии встать на ноги, то ехал на происшествие, даже если плохо держался в вертикальном положении. А теперь опера делают в рабочее время свой гешефт где-то на стороне — ну, не разорваться же им, в самом деле, а дежурная часть их покрывает.

Телефон в руке Синцова зазвонил снова, и я испугалась, что на этот раз моего мужа может зацепить рикошетом.

— Отключи его, — посоветовала я.

Синцов с сомнением покосился в мою сторону. Это хроническое ощущение, преследующее всех оперов и следователей, мне тоже знакомо: ага, я отключусь, а мне именно сейчас позвонят, чтобы сказать что-то важное, неотложное и позвать туда, где без меня все рухнет. Причем по закону мировой подлости именно так и случается: стоит хоть на пять минут выпасть из зоны действия сети, как ровно в эти пять минут и позвонят, чтоб то самое важное сказать. Вот интересно, как это мы раньше обходились без мобильников? И умудрялись как-то дежурить, и всегда наш прокурор нас находил, если было нужно. Правда, была проблема, как вернуться с места происшествия, если оно — посреди чистого поля, а машина с рацией — единственным средством связи с дежуркой — благополучно отбыла по другим нуждам. Приходилось либо терпеливо ждать среди снегов в лютый мороз или в луже под проливным дождем, или в вонючем подвале расселенного дома; либо посулами и лестью удерживать при себе свободолюбивого водителя вместе с машиной до конца осмотра, вопреки желаниям дежурной части. Эх!..