Елена Топильская – Криминалистика по пятницам (страница 43)

— А у нас ни карты, ни компаса, — неторопливо продолжал свое сказание старичок, — вот мы и сбились, отклонились к северу. Хлеб, который из лагеря взяли, сразу съели, не стерпели. А у нас ни ножа, ни ружьишка, чем прокормиться? Гаврюша-то, охотник, попытался было «пасти» ставить на пушного зверя…

— Пасти? — переспросила я, не удержавшись.

— Ну да, капкан так назывался. Два рядка плотно вбитых кольев, подпираются сторожком, и на леске кусок мяса. Мы птицу дохлую нашли и ее привязали, лески не было, Гаврюша от ватника оторвал лоскут, скрутил. Зверь мясо чует, пасть между кольями просовывает, начинает мясо срывать, сторожок падает — и ему по морде… Но не дождались мы зверя, уж больно там злой комар. На спине у каждого из нас, особенно у потных мест, толстым слоем гнус собирался, вот таким… — Он пальцами показал слой в пару сантиметров. — Мы в июне в побег ушли, ягоды еще не поспели, так бы ягодами питались. Идти там тяжело, заросло все, ветки хлещут, разве только по звериным тропам пробираться. Где звери тропу вытопчут, там хоть идти можно. Или еще по профилю геодезическому, что геологи прокладывали, можно пробраться. Местных мы не боялись, хоть и говорили, что юкагиры беглых если встретят, то из ружья снимают, руки оттяпают и в лагерь несут, на отпечатки. — Он посмотрел на свои руки, синие от татуировок. — Им за это будто бы паек отвалят, и еще порох с дробью… Нет, враки это все. Ежели местный в колымских лесах человека встретит, никогда убивать не будет. Так и ушли мы к северу, а там курманы начались…

— Курманы?

— Курманы, глыбы такие, мхом заросшие, с дом величиной. Некоторые шатаются, пока по ним лезешь, страшно! Вот так за кедрач хватаешься — и наверх. Ветер свистит, каменюки под нами елозят, страх! Лезли мы вверх, лезли, думаем, ну еще немножко — и вниз, а там вдруг еще одна гора, выше первой, и такая острая, точно ножом срезанная. И поняли мы, что забрели на хребет Черского. — Он сделал драматическую паузу. — Так у нас обоих сердце и зашлось! Ведь к погибели своей пришли. Ты, милая, небось и не слыхала про такой?

Я покачала головой:

— Не слыхала.

— Гиблое это место. Гиблое. Туда и местные жители стараются не соваться. Никто туда не ходит.

— Почему?

— А потому. Перейти его невозможно. Никто не может хребет Черского перейти, — повторил он.

— Но вы же перешли?

Дедок усмехнулся.

— Одну неделю в году можно попробовать, одну неделю только! Да еще коли ясно установится, ветра со снегом не будет. Черт за нас ворожил, что ли, мы как раз в эту неделю и попали. Смотрим, внизу долина, туманом покрытая. Словно белое облако на земле лежит. И ветер, главное, унялся, тихо так стало. Слезли мы кое-как, спустились в долину, а это не долина, а «карман» в скалах. И так там жарко, точно в бане, влажно и парит. Смотрим, озеро посреди долины, от него пар поднимается. Трава в человеческий рост, деревья-великаны стоят. Мы хоть травы пожевали, черемши дикой, все не так в животе сосет. Пошли мы через долину, а под ногами у нас клочья шерсти, как войлок, то тут, то там. Длинная, плотная такая шерсть, черная с рыжиной, и пахнет животиной. Мы ее собрали да в сапоги набили, сразу идти легче стало. Идем, а туман все гуще, и темнеет быстро. И в тумане вдруг тени какие-то огромные, прямо исполины… И затрубили, как архангелы.

Он замолчал и задумался, вспоминая. И хоть рассказывал он простыми словами, без красок, я вдруг отчетливо представила сумрачную долину меж скал, выглядывавшую из молочного облака, теплый туман, легший влажным покрывалом на лица беглецов, тяжелый дух органических испарений, и угадывающие в тумане исполинские туши доисторических животных. И трубный рев их, оглашающий первобытный пейзаж.

Старичок очнулся от воспоминаний и пробормотал:

— Потом уж, в Питере, в зоопарке, слышал я, как слоны кричат.

— Что же, там, в долине, слоны кричали? — подначила я рассказчика.

— Не-ет, там не слоны были. Где ж ты видела, милая, слонов косматых? Это мамонты были. Огромные, как гора прямо, косматые, с бивнями желтыми обломанными, дрались, видно, самцы. Сбились в кучу и ревели, хоботы подняли. Делать нечего, мы на ночлег устроились, прямо на земле, сил уже не было идти. А там тепло, как на печи, да мы еще шерсти набранной подложили, да и уснули как убитые.

— Так, может, вам приснились мамонты? — недипломатично спросила я. Уж больно невероятной казалась эта история.

Но дедок мое недоверие воспринял совершенно нормально. Уже привык, наверное, за столько-то лет.

— Что ты, милая! Засветло мы на кучи навоза стали натыкаться, и тропа под ноги легла протоптанная, как шоссе. Грузовик прошел бы, «студебекер». Это они, мамонты, вытоптали, к водопою ходили. А утром вышли мы из «кармана», на дорогу выбрались, а по дороге уж пришли к прииску. Прииск Ягодное. Так потихоньку и добрались, куда надо нам было. Ночевали на стоянках заброшенных, там оленеводы кочуют и стоянки оставляют обжитые. В охотничьих зимовьях всегда соль, спички есть, сахар, крупа. Главное, все не брать, а хоть немного, да оставлять. Так и добрались, — повторил он и замолчал снова.

Вообще дедок, показавшийся мне поначалу довольно живым, к концу рассказа как-то угасал, словно эти воспоминания забирали у него жизненную силу. Конечно, эта история с побегом, с живыми мамонтами, была самим ярким его воспоминанием за долгую жизнь по лагерям и тюрьмам.

— А что дальше? — решилась я спросить, потому что дедуля, как мне показалось, задремал, склонив голову. Может быть, в дреме ему опять виделись гигантские косматые чудовища с задранными кверху хоботами, трубно взывавшие к своим первобытным богам…

— Дальше-то? Забрали мы жену Гаврюшину и ушли оттуда, из Магадана. К Питеру стали пробираться…

— А почему ушли?

— Как — почему? Нас ведь искать стали бы там, где жена Гаврюшина жила, первым делом! И вовремя ушли. До Питера мы не добрались, в Новгороде осели. Она там и родила. Алешку, сына Гаврюшиного… А тут нас и взяли.

— Взяли? — расстроилась я, успев уже проникнуться историей беглецов.

— Взяли, — кивнул белой головой старичок. — Дали нам с Гаврюшей по три года за побег и по двадцать пять за убийство охранника…

— Убийство?!

— Ну, а как ты думала, милая, нам уйти удалось? Конечно, охранника сняли. Повезло нам тогда, что Сталин Иосиф Виссарионович в сорок седьмом смертную казнь как высшую меру социальной защиты отменил. А то бы к стенке поставили.

— А мне сказали, что… — Я не договорила, прикусив язык. Но ведь майор сказал мне, что Николаева после побега расстреляли?

Дедок понял причину моего замешательства.

— Сказали тебе, что шлепнули Гаврюшу? Намазали ему лоб зеленкой, это правда, но уже в пятьдесят третьем, когда вернули «вышку». Он в Казахстане «у хозяина» бунт устроил, они там кумов почикали, вот его и шлепнули. Я-то весь четвертак не тянул, за пять лет до срока вышел по здоровью. И как настигла меня весточка, что Гаврюшу шлепнули, я сразу в Новгород и подался. Мы же с ним братья были, и сын его мне как родной…

Он показал мне две синие буквы — «А» и «Т» на пальцах правой руки.

— Мы с Гаврюшей еще на Колыме побратались. Видала такую роспись, милая?

Я покачала головой. Что значили эти буквы, мне было непонятно.

— А у Гаврюши две другие буквы были написаны, — пояснил мне Мамонт. — Как руки пожмем друг другу, так слово «БРАТ» читаем. Я и колол нам обоим, и себе, и ему. Я же мастер, мои наколки так просто не смоешь.

Он взялся за мою ладонь своей невесомой сухой ручкой и показал, как сливаются буквы на двух татуированных руках, сошедшихся в пожатии, образуя слово «БРАТ».

— Сын у него рос — молодцом. Парень красивый, умный. Весь в Гаврюшу, в общем. Хотел я его «щипать» научить, ему бы равных не было, если бы науку эту с моих рук снял. Не захотел, гордый! Учиться пошел, ремесленное закончил, механиком стал. Но — головастый!

Он опять надолго замолчал. Я не мешала ему, понимая, что незаурядные кражи пассажирского имущества в аэропорту, придуманные Механом, наполняли сердце старого вора гордостью за приемного сына. Но я думала о своем. Значит, Новгород. Искать Механа нужно там. И обезглавленный труп в реке Волхов, и другой, в лесу, указывают в том же направлении.

— Извините, — наконец нарушила я молчание. — А почему вы к нему не поехали после освобождения? Не хотели стеснять?

Мамонт медленно покачал головой.

— Я бы и поехал к нему. Да уж нет его на белом свете…

Его старческие прозрачные глаза наполнились слезами.

— Он умер?! — спросила я. — Вы точно об этом знаете?

— Не знаю, — плаксиво сказал старик, медленными движениями вытирая уголки глаз. — Не знаю. Но сердце чует, нет моего Лешеньки на белом свете. И страшную смерть он принял, ответил за погубленные жизни. Отец его за смерть охранника ответил, расстреляли его. И Лешенька за жену свою ответ понес, сердце мое чует.

— Только за жену?

— А больше он никого не убивал, — уверенно ответил старичок, и голос его окреп.

— А вы? — нетактично спросила я.

— Я, милая моя, людей в жизни не валил. Никогда. Я — воровской масти. И охранника «хозяйского» не я валил, а Гаврюша. Я на человека-то не могу руку поднять. И верую, что убивцам все их злодеяния с рук не сходят. Еще при жизни ответ несут. Вот, граф Федор Толстой, к примеру, дядюшка великого Льва, одиннадцать человек на дуэли положил. А когда женился, как детки пошли, то не жили они на свете, болели да умирали. Так младенчиками и отдавали Богу душу. Одиннадцать детушек графа Федора Ивановича Господь взял, одного за другим. Вот он, как похоронил одиннадцатую дочь свою, так и понял, — мол, теперь квит. Заплатил по счетам. А вот уж двенадцатая дочка выжила.