Елена Топильская – Криминалистика по пятницам (страница 11)

А Лешка — я прямо физически чувствовала, как он напряжен, да он звенел, как провод на морозе, — задушенным голосом, глядя перед собой, словно боялся посмотреть в мою сторону, выговаривал мне то, что наболело у него на душе. Надо же, а я не знала, что он так боится за своих девчонок; и ведь вроде с детства их дрессирует насчет безопасного поведения, а все-таки до конца не уверен, поэтому и дергается. Нам с ним хуже всех, потому что мы, в отличие от других родителей, знаем про все то страшное, что может случиться. А потом… Я вдруг подумала, что он сейчас живет на таком градусе напряжения, потому что довольно долго был хорошим следователем, зато отвратительным мужем и никудышным отцом, а теперь наверстывает. И весь потенциал тревоги за детей, отпущенный родителям, он начал реализовывать только сейчас, вот и хлебает тройную дозу. И, между прочим, я его так хорошо понимаю еще и потому, что и сама — далеко не образец родительницы. Разве только за свое чадо беспокоиться начала гораздо раньше, ровно с того момента, как он на свет появился.

— И все-таки, Маша… Я себе думать запрещаю про то, что с девчонками может что-то случиться, ты же знаешь — мысль материальна… Но тут не спал как-то на дежурстве, ворочался, чушь разная в голову лезла… Да еще съездил перед этим на сто тридцать первую[4]… Вот и представил на секунду, что какой-то подонок с Катькой или Ольгой такое… — Он зажмурился и потряс головой. Мне было ужасно его жалко сейчас. — И знаешь, что я понял? Уж если… тьфу-тьфу… случится такое… Ну, если допустить на секунду… То пусть уж лучше живы останутся. Только бы не убили.

Он сжал кулаки.

— Леша, — тихо позвала я.

Ну что у меня за судьба такая — утешать больших мальчиков? Понятно, что с Ленкой он об этом поговорить ни за что не сможет, она сразу в обморок упадет.

— Лешка, я тебя понимаю. Каждый из нас надеется, что с его ребенком этого не произойдет.

Горчаков наконец повернулся ко мне. Выражение его лица было страдальческим.

— Дай бог, — глухо сказал он; глухо, но с такой силой, что я поверила — с его девочками ничего плохого не случится, ничего хуже двойки и мелких ссор с родителями. — И вот что я тебе скажу, Маша: не хочу я их ловить. Не хочу, чтобы их судили. Мне хочется, чтобы их кто-нибудь замочил. Зверски. Так же, как они других мучили, пусть сами помучаются. Голову пусть им отрежут, что там еще? Паяльником что-нибудь прижгут…

— Ладно, — перебила я его. — Я все поняла.

И одновременно с моими словами зазвонил Лешкин телефон. Он резким движением выдернул его из кармана:

— Да!

— Алексей Евгеньевич, тебя скоро ждать? — раздался в трубке голос нашего начальника убойного отдела Кости Мигулько. У Лешки такая звучная трубка, что без всякой громкой связи слышно, кто ему звонит и зачем. — Доктор приехал уже, может, мы без тебя откроем посылочку?

— Блин, — пробормотал Лешка в сторону.

Да уж! Пока я слушала его страстный монолог, на место происшествия прибыл судебно-медицинский эксперт и теперь, наверное, рвет и мечет, не застав следователя, без которого он не имеет права притронуться к объекту осмотра. Значит, утекает зазря драгоценное время.

— Сейчас буду, через пару минут. А кто приехал?

— Задов. Сам большой начальник.

— Все, ждите.

Закончив разговор, он повернулся ко мне и раскрыл было рот, но я сама предложила поехать туда, где его ждут, а до городской прокуратуры я сама доберусь. Может, меня главковский водитель туда докинет, пока они с медиком будут осматривать содержимое коробочки. Надо было торопиться; с Левой Задовым, особенно после того, как он возглавил дежурное судмедотделение, шутки были плохи. Он взял моду устраивать скандалы всякий раз, когда что-то нарушало плавное течение следственного действия. А поскольку плавного, ничем не осложненного течения следственных действий я не упомню за все долгое время моей работы на следствии, то Задову приходилось фонтанировать перманентно. В общем-то, он был прав, на каждом втором выезде такая фигня: если не поорешь — никто тебе работу не организует, а пара часов, потраченная зря в течение дежурной смены, вполне может обернуться пятью часами переработки. (При этом сукин сын регулярно при всех поминает, что скандалить для обеспечения надлежащей организации работы он научился от меня! Вот нахал! Я всегда держала себя в руках! Ну разве только иногда утонченно оскорбляла нерадивых руководителей, но чтоб орать и бесноваться…)

— Вообще, ты по этим пробкам быстрей пешком доберешься, — пробормотал Лешка, разворачиваясь.

Но оказалось, что мне в этот день не суждено вообще было попасть в городскую прокуратуру. Суждено мне было очутиться вместе с Горчаковым там, где нашли предполагаемую расчлененку.

Глава 4

Начальник дежурного отделения судмедэкспертов Лева Задов, вопреки нашим опасениям, не рвал и не метал, а спокойно и с некоторым даже удовольствием пил пиво из бутылки, почему-то в резиновых перчатках. Я подумала, что он перчатки натянул, едва вылезя из машины, и только после этого удосужился спросить, а где же следователь, без которого начинать не моги. И грамотный Мигулько, основываясь на горьком опыте, во избежание скандала послал за бутылкой пива. А может быть, отдал свою.

Как бы то ни было, Задов был настроен благодушно и даже улыбнулся нам, когда мы подъехали, и спросил, кто из нас окажет ему честь писать протокол под его диктовку. Мы с Лешкой переглянулись. Мне уже не хотелось ни в какую городскую; по неистребимой следовательской привычке у меня уже чесались пальцы в предвкушении составления протокола, тем более что он обещал быть не слишком длинным.

Место обнаружения подозрительной упаковки представляло собой воплощенную мечту труженика Уголовно-процессуального кодекса: заасфальтированный пятачок посреди необъятного пустыря, украшенный большой картонной коробкой от какой-то импортной техники. Это означало минимум описаний в протоколе; фактически осмотр места сводился лишь к осмотру трупа. Никаких тебе «столов с остатками пищи» и залежей грязного белья под кроватью, каждую штуку которого нужно тщательно перетрясти в поисках следов крови или других каких-нибудь следов похуже.

Ближайшие дома располагались в полукилометре от островка асфальта; Мигулько объяснил, что островок заасфальтировали, чтобы поставить на нем мусорные пухто, но еще не успели их привезти. Кто-то же, однако, уже поспешил использовать данную территорию по назначению: утром собачники, облюбовавшие пустырь под коллективную собачью уборную, не могли сдержать своих питомцев, те, независимо от породы и размеров, рвались к одиноко стоящей на площадке для пухто картонной коробке, рычали и выли на все лады. Поскольку детективы любят все, владельцы собак единогласно постановили, что в коробке не что иное, как расчлененный труп. Прибывший по вызову участковый, даже и не обладая чутким собачьим носом, все же унюхал доносящийся из коробки характерный запах, предвещавший нашему району очередной безнадежный «глухарь». Плюс соображение о том, что обычный, некриминальный мусор, пусть даже и вонючий, утрамбованный в коробку из-под техники, вряд ли будут так тщательно уклеивать со всех сторон скотчем и переть за тридевять земель.

Принюхавшись и взвесив все «за» и «против», участковый призвал на помощь убойный отдел. Те, прибыв на площадку, повели носом и послали за дежурным следователем. Короче, бабка за дедку, дедка за репку…Тут и мы приехали.

Естественно, почти все присутствующие — мы с Горчаковым, Лева Задов, участковый, оставшийся ждать развязки, криминалист с фотокамерой и кофром, постовой для порядка, и больше всех — бессменный начальник нашего убойного отдела Костя Мигулько — тихо надеялись, что в коробке окажутся, к разочарованию разве что двух собачников, набившихся в понятые, останки какого-нибудь разделанного животного — например, лося, добытого на охоте, но не довезенного в съедобном виде до родимой кухни, или свиньи, откармливавшейся на городском балконе и помершей от неизвестной болезни.

И, конечно, ключевой фигурой в распознавании останков человека либо животного являлся наш уважаемый айболит — Задов, который с большим достоинством, не торопясь допивал пиво, а мы все смотрели на него, как на пророка. Наконец он осушил последнюю каплю в сосуде, передохнул, огляделся, ища, куда бы пристроить пустую бутылку (участковый тут же ринулся и принял посуду), и мы поняли, что можно начинать.

— Ну давай уже, приступай, — кивнул ему Лешка.

И Лева приступил. К сожалению, как только разрезан был скальпелем скотч, обматывавший картон, и коробка аккуратно раскрыта, наши надежды на свинью или медведя растаяли, как дым. Конечно, это была расчлененка, классическая. Голая человеческая спина, босые ноги, которые невозможно спутать с медвежьими лапами… Распавшиеся стенки коробки изнутри были украшены, словно восточными узорами, затейливыми потеками крови. «Глухарь».

Лева, сидящий на корточках над распустившейся, подобно зловещему цветку, коробкой, поднял голову и поочередно посмотрел каждому из нас в глаза.

— Чего тут время терять? — сказал он. — Надо в морг везти и там осматривать.

Он был прав; описание обстановки заняло в протоколе три строчки, здесь оставались опера, которые готовы были стартовать на поквартирный обход ближайших домов, а полноценный осмотр содержимого коробки целесообразнее было делать в морге, положив труп не на асфальт, где каждый день гуляют собачки, а на секционный стол в специально отведенном для этого месте. Чем меньше посторонних микрочастиц окажется на трупе, тем лучше.