Елена Топильская – Из Ниццы с любовью (страница 32)

— Мария Сергеевна, купите у меня комплект дверей для трехкомнатной квартиры. Двери супер, включая балконную. Лет пять у меня стоят, как новые. Только вам уступлю.

— Леня! Ты мне их предлагал уже, как раз пять лет назад. И я тебе ответила. Мне двери не нужны.

— Это вы так думаете. И зря.

— А ты не заметил, что у меня квартира далеко не трехкомнатная? И балкона нет.

— Это отговорки.

Нет, с Кораблевым спокойно говорить невозможно. Я снова набрала номер Регины. Черт, это уже становилось серьезным.

— Кому звоните? — Кораблев выхватил у меня телефон.

— Кораблев, ты что себе позволяешь?!

— Да ладно! Где тут номер моей невесты?

Он бесцеремонно стал просматривать записную книжку моего мобильника. Я махнула рукой на его дурные манеры, в таком возрасте человека уже не перевоспитаешь, а опера и подавно.

— Смотри Регину.

Оп нашел ее номер и разочарованно отвернулся, демонстративно вернув мне мобильник.

— Вы с ума сошли, Мария Сергеевна? Вы кого мне предлагаете?

— А в чем дело, Леня? Ты же ее знаешь, она помягче, поженственнее, да и что скрывать — покрасивше, чем я.

— Да я не об этом! Как вы могли мне всерьез предлагать женщину, у которой номер телефона кончается на три шестерки?

Она! Это что-то новенькое! Ну да, последние цифры телефонного номера Регины 36–66. Ну и что из этого?!

— Ладно. Не хочешь невесту, получай свидетельницу. У нас сегодня занятный «глухарь»…

— А то я не знаю! — перебил Кораблев.

Он сел за стол рядом с Горчаковым и, потянувшись, заглянул в холодильник.

— Есть-то дайте! Соловья баснями не кормят.

Я заметалась, пытаясь соответствовать высоким запросам этого придирчивого мужчины, наметала на стол из мужниных заготовок. Хоть этим задобрить Кораблева…

— Ну, вы рассказывайте, рассказывайте, пока я дегустирую, — подбодрил он меня, приступая к трапезе.

— А что ты знаешь про это происшествие, интересно? — задала я ему вопрос. — Мы сами поняли, что это убийство, не так давно, вызывали-то нас на некриминальную смерть.

— Я знаю, что там убой, дядька в своей постели, с колотой раной груди. Но у вас же там какие-то сладкие подробности?

Мы с Горчаковым наперебой рассказали ему подробности, и я не стала утаивать факт обнаружения мной в паспорте потерпевшего ксерокопии паспорта Регины.

— Так, — не преминул вставить Кораблев, — вы мне еще и криминальный элемент в невесты подсовываете! Регина-то ваша при делах, небось. Не ожидал…

— Леня, ты помоги лучше, — попросила я, уже не имея сил пикироваться с Кораблевым. — Разберись как-нибудь с ее кавалером, который ее обнес. И поработай с нами по убийству этого валютчика. Лучше ты, старый друг, надежный человек, а не кто-нибудь с улицы.

— Задачу понял, — кивнул Кораблев. — Наберите уже этот сатанинский телефон на три шестерки, пусть моя суженая сюда едет.

Я набрала Регинин номер, ответа по прежнему не было, и я послала ей SMS-ку, мол, сразу, как сможешь, выйди на связь.

— И еще, — продолжил Кораблев, — с чего вы взяли, что потерпевший ваш был именно валютчиком? Забыли уже молодость, да? Забыли, что статья восемьдесят восьмая старого кодекса не только за валюту карала?

— Помню, — живо отозвался Горчаков. — Что-то там было еще про драгметаллы и камешки, да? Елки, можно же в приговоре посмотреть, у меня же все с собой.

Пока он доставал приговор, я не поленилась, вытащила старый кодекс 1960 г. и вслух прочитала статью 88: «Нарушение правил о валютных операциях, а также спекуляция валютными ценностями или ценными бумагами, наказывается лишением свободы от трех до восьми лет с конфискацией имущества, со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без таковой». А по второй части вообще смертная казнь! Ничего себе!

— А вы как думали! — подтвердил Кораблев. — Это вам не хухры, а, между прочим, государственное преступление.

— Вот, я еще тут нашла, в старом кодексе: по Указу Президиума Верховного Совета СССР, валютными ценностями являются иностранная валюта и платежные документы, а также драгоценные металлы — золото, серебро, платина и металлы платиновой группы (палладий, иридий, родий, рутений и осмий), природные драгоценные камни в сыром и обработанном виде (алмазы, бриллианты, рубины, изумруды, сапфиры, а также жемчуг).

Горчаков тем временем развернул приговор:

— Ни фига себе, старичок корки мочил! У него семнадцать эпизодов преступной деятельности.

— Так чем он спекулировал-то, Леша? — спросили мы с Кораблевым хором.

— Камешками. Бриллиантиками. Систематически, на протяжении трех лет до вынесения приговора.

— А также и после… — пробормотал Кораблев.

— За что и получил приличный срок, восемь лет, правда, без ссылки. О, смотрите, что тут написано!

Мы с Кораблевым навалились с двух сторон на плечи Лешке, стараясь заглянуть в мутную копию приговора, еле читаемую на прозрачной папиросной бумаге.

— Что?

— Машка, это удача! Шеф наш любимый, Владимир Иванович, обвинение по этому делу поддерживал. Может, он нам что-нибудь подсветит по личности малоуважаемого Пэ Эн Горохова? Ну там, кто в зале присутствовал, кто адвоката ему нанимал, кто платком махал, когда его из зала суда уводили…

Кораблев удивился.

— Вы что думаете, он помнит?

А мы с Лешкой не сомневались — шеф помнит все. Много раз я его пытала на предмет каких-то заросших плесенью дел, и он всегда давал исчерпывающий ответ.

Затрезвонили сразу два мобильных телефона — мой и горчаковский. Я посмотрела на свой дисплей — звонил начальник убойного отдела Костя Мигулько. По времени уже должны были найти докторшу из поликлиники, которая обнаружила труп; эх, значит, она что-то такое рассказала сногсшибательное, придется ехать допрашивать. Иначе они бы обошлись своими силами. Но я ошиблась, докторша была ни при чем. Костя в трубке то ли рыдал, то ли задыхался, так что я даже испугалась. Ответив на звонок, я некоторое время слушала, как он тяжело дышит, а потом он закричал в трубку:

— Маша, Маша, ты где?! У нас тут такое!..

— Костя, что случилось?!

— Это но трупу сегодняшнему! Маша, не могу по телефону! Приезжай немедленно! Горчаков с тобой? Все приезжайте! Не знаю, что и думать! Ух, е-мое!

И он бросил трубку, а на мои повторные звонки уже не отвечал. Мне это страшно не понравилось. Надо было ехать, и хорошо, что Лешка тут, и Кораблев. Я только открыла рот, чтобы сообщить, что в убойном отделе какое-то ЧП и надо мчаться туда, как обратила внимание, что Горчаков все еще говорит по своему телефону. Я прислушалась.

— Региночка, все, успокойся! Мы сейчас приедем! Иди в свою машину и жди нас около дома… Все, целую, не дергайся!

Закончив разговор, он заметил мой недоуменный взгляд и окрысился.

— Ну что, что?! Подружка — твоя, а я тут ее проблемы разруливаю…

— А почему она мне не позвонила?

— Так у тебя телефон занят.

— И что у нее на этот раз?

— Она в истерике. Ее только что пытались обокрасть. Залезли в квартиру.

— Да ее же вчера уже!.. Она сказала, что стены голые! Брать уже нечего. Сколько можно?

— Ну, не знаю! За что купил, за то и продаю, — разозлился Горчаков.

— И что делать будем? У Мигулько тоже пожар… Соломоново решение — отправить Кораблева спасать Регину, пришло не сразу, и еще пришлось поуговаривать Кораблева, который вел себя возмутительно, капризничал и язвил. Но нам было не разорваться. Господи, на что я трачу время! На лесть и посулы, чтобы взрослый мужик не выпендривался, а сделал то, что ему говорят…

Вырвав у Кораблева обещание держать нас в курсе насчет Регины, мы с Горчаковым бросились в РУВД. Горчаковская-то машинка стыла у прокуратуры, ее там оставил хозяин не без умысла — нас ведь довез ко мне милицейский водитель, потому что Горчаков рассчитывал у меня выпить и отбыть на такси. Пришлось ловить машину, так как Кораблев вдруг страшно заволновался за Регину и бросился сломя голову ее спасать, а о том, чтобы сделать небольшой крюк и забросить нас в РУВД, не могло быть и речи. Я на него смотрела и вспоминала старый анекдот про тетю Фиру из Одессы, приехавшую навестить родственников в Питер; они ей показывают город: вот, тетя Фира, Эрмитаж, а вот Дворцовый мост, а вот, тетя Фира, Нева… Реплика тети Фиры, неподражаемо, по-одесски грассирующей: «Нева? Что вдруг?» Я довольно часто ощущаю себя персонажем этой истории. Спасать Регину? Что вдруг?

В РУВД все было как обычно в это время суток, ничто не указывало, что в убойном отделе — ЧП. Мы с Лешкой поднялись на этаж мигульковского отдела, набрали на двери код доступа, вошли и попали в дурдом.

По коридору носились возбужденные оперативники, не весь личный состав, человека три, но ажиотажу создавали на дюжину. Из кабинета Мигулько то и дело раздавались какие-то возгласы, и я никак не могла их квалифицировать: потрясение и шок, понятно, но вот с каким знаком — положительным или отрицательным? Наконец оттуда вышел невозмутимый эксперт-криминалист Геночка Федорчук, и я с облегчением вздохнула. Вот он-то умудрялся сохранять вменяемость при любых обстоятельствах, никакие экстраординарные события не могли лишить его здравого смысла, сейчас он меня введет в курс дела. Но посмотрев ему в глаза, я только и смогла вымолвить: «У-у!», а он глупо хихикнул и развел руками. Мы зашли к Мигулько.

Он встречал нас у дверей, почему-то закрывая от нас своим телом стол и то, что на нем. Подпрыгивая, чтобы мы не увидели лежащего на столе, он потребовал, чтобы я и Горчаков его простили, не злились, он не корысти ради, а токмо потому что жрать хотелось… И вообще, у него на шее десять оперов, лбов здоровых, все есть хотят, а у них усиление за усилением, так что он не корысти ради… И все пошло по второму кругу.