Елена Тодорова – Яма (страница 11)
Града же, без каких-либо преувелечений, называли семижильным. За годы беспечной юности никаких серьезных травм не получал. Да и держался в драке до последнего "панкратиаста" и последнего "часового". Останавливался, только когда всех в лежачее положение оформят.
Знал, что отец с матерью ему покоя не дадут. После душа застал их в спальне, в нетерпении сновавших по периметру. Обвинительный приговор вынесли сразу после его неподобающего возвращения домой. Не все еще высказали. Отец точку не втоптал, мать не наследила запятыми.
– Вам не надоело? – спросил серьезно. – Ничего ведь не изменится.
Градские оторопело застыли. Обычно они стартовали с наездами, а Серега уже походу вяло отмазывался. Видимо, и в этот раз речь заготовили, а тут он неожиданно активизировался раньше времени.
Ничего, и правда, не менялось. Он, как напивался – так и напивается, как ввязывался в драки – так и ввязывается, как участвовал в гонках – так и участвует… Если прекратить – то как ему вообще существовать? Зачем?
Только Градские не привыкли легко сдаваться. Упорства им не приходилось занимать. Воспитательный процесс – святое дело, хоть и бесполезное.
Отмерли.
– Как же так, Сережик? Кто это сделал? Какие-то хулиганы? Ты их знаешь?
Отец беспокойную речь матери поддержал громким язвительным хмыканьем.
– Ты даешь, мать… Ей богу, смешно! Это он, – за тяжелым выдохом последовал яростный указующий перст, – наш сын, хулиган! Авторитет доказывает! Шайку свою защищает, – расходился, сотрясая воздух оскорбительными речами.
Знал же, что все бесполезно. На х*ена убивал нервные клетки? Внутри Сергея ни единой эмоции не проскочило, в то время как на лице отца они танцевали безумный канкан. Ему ведь так не терпелось задеть бездушного отпрыска за живое! Хоть самую малость!
– Снова этот твой Карп за дело по зубам получил, а ты, крестный отец, массу тянешь?
Расширяя ноздри, Серега медленно вдохнул и произнес тем раздражающе отстраненным тоном, который отец так ненавидел:
– Пап, ты, давай, не перекручивай. Тебя там не было. А то, что донесли, черт знает сколько раз перевернуто с ног на голову.
– А я вот думаю, мало вам вломили! – в сердцах прокричал Николай Иванович. – Ты пятнадцать лет каратэ занимался, чтобы по убогим подворотням ногами махать?
– Нет. Не для этого. Мне нравилось в летнем тренировочном лагере. Без вас.
– Коля, я прошу тебя… – предупреждающе вставила мать. – Держи себя в руках.
Только, где там! Градский-старший эту просьбу даже не расслышал.
– Ну-ну, герой! Чего ты стоишь без нас? И где машина, позволь полюбопытствовать?
– В центре.
– Коля…
– Где именно – в центре? Или ты точно не помнишь? – с издевательской усмешкой.
Прерывая этот односторонний скандал, Град тронул отца за плечо, чем всегда выказывал некую привязанность, но отнюдь не стыд и расскаяние, как того хотелось Николаю Ивановичу.
– Возле Дюка[1], – бросил перед тем, как присесть на кровать.
– Возле Дюка…
Отключив звук, положил мобильник на тумбочку. Мать, тут как тут, склонилась, разглядывая рассечение на лбу.
– Мне кажется, нужно все-таки зашить.
– Мам, я устал и хочу спать.
Вздохнула тягостно.
– Ложись, конечно.
Упав на спину, разлегся поперек кровати. Закрывая глаза, выровнял дыхание. Пока мать задергивала тяжелые серые портьеры, отец еще некоторое время бухтел.
– Господи, доживу ли я, чтобы увидеть тебя человеком…
Провалился в темноту.
Сон был тяжелым. Он знал, что спит. Но в то же время слышал все, что происходило в реальности: монотонную работу климат-контроля, периодическую вибрацию телефона, далекий и приглушенный рокот газонокосилки. Управлял своими мыслями. Перебирал и отсеивал приходящие в забытье картинки.
Он о ней, конечно же, забыл и думать. Поначалу тянуло взглянуть. Проверить, смотрит ли она в его сторону. Узнать, каким будет ее взгляд: холодным, злым или тем самым, который наиболее его баламутил, – смущенным.
Перекрыл свои желания. Переключился.
Потом, ясное дело, само отпустило. Не замечал ее уже по привычке. Иногда чувствовал, что где-то рядом, но глазами не искал.
Временами рвался что-то о ней написать. Целые строфы помимо воли формировались в голове, некоторые слова на языке висели, пальцы зудели взяться за карандаш. Много чести для нее! Все в утиль, без сожаления.
Записи Града никто никогда не читал. Он их исключительно для себя делал. Сам же никогда не перечитывал, что называется, выплеснул и забыл. Столько этих потрепанных тетрадок в столе сохранилось, хватило бы, чтобы при желании отследить всю его бессмысленную жизнь. Прежде никогда не стыдился подобного рвения, зато о злобной мурзилке вдруг стало неловко даже думать. Не то, что писать.
Ни строчки. Ни слова. Баста.
Он не какой-то там Курков, чтобы сочинять сопливые рифмы о своей ненаглядной плюшке.
Она ему не нравилась, если разбирать зависший вопрос досконально. Все возникшие реакции случились на гребаном подсознании. Ничего более, казалось бы… Только, если углубиться в дебри человеческой психологии, в обособленный мир Градского, что может быть сильнее?
Нет, ничем серьезным эти ощущения не могли являться. Тупой гормональный выброс, на каких-то там спящих инстинктах. Если рассуждать логически, материнский инстинкт тоже не с самого рождения проявляется. Срабатывает в какой-то определенный момент. Требуется триггер[2]. Так и с Серегой получилось. Его лимбическая система претерпела ожидаемые изменения.
Почему ему это не нравилось?
Причин нашлось множество, и в то же время ни одной убедительной. Не нравилось, и все – остановился на этом.
В принципе перестал что-либо записывать, опасаясь того, что эта самая "ненаглядная плюшка" самовольно прорветься в рифмы и тексты.
Проспал «белый» день, а вечером его растормошила мать.
– Сережик… Сережик, проснись.
Открыв глаза, повернулся на звук ее голоса. Растирая лицо руками, глубоко вдохнул, словно во сне не дышал вовсе.
– Что случилось, мам?
Мелькнула мысль, что она обратно начнет канючить по поводу царапины на лбу. Если у нее не получится преодолеть свое бестолковое волнение, придется ехать к хирургу.
– Горе у нас, – с дрожью в голосе сообщила мать.
Уставился на нее, в ожидании каких-либо деталей и пояснений. Ведь, из ее уст подобная фраза могла означать, что угодно.
– Алесю утром прооперировали.
– В смысле? Что произошло?
– Ребенок… перестал шевелиться, – слова ей тяжело давались. Буквально роняла их с каждым своим выдохом. Осознавая серьезность ситуации, Сереге пришлось сосредоточиться на обрывках этих фраз, чтобы хоть что-то понять. – Поехала в роддом… обследовали… замершая…
И все равно ни черта не понял.
– Что это значит, мама?
– Ребенок умер внутри нее, – выдавила женщина, превозмогая кричащий эмоциональный протест, и горестно заголосила. – Ой, Боже, за что нам… В этот раз восемь месяцев… Почему мы? Почему у нас? Такое горе…
Серега молчал, не зная, что ей ответить.