Елена Тодорова – Я тебя присвою (страница 55)
Мать вашу…
Этот наряд все мое блядское благородство на корню рубит. Валится, как столетний дуб. Непредотвратимо и с оглушающим грохотом.
Глаза к лицу поднимаю, и вся кровь к паху сливается. Грудь огненными тисками сжимает, продохнуть возможности нет. Вижу, что Тата смелость растеряла. Дает понять, что ждет моего хода. А я просто пытаюсь на нее не наброситься. Знаю ведь, что полноценный секс еще запрещен.
Подхожу к ней. Не разрывая зрительный контакт, кладу обе руки на талию.
— Соскучился? — только Тата способна спросить нечто подобное в такой момент.
— Соскучился, — перехватываю ее ладонь и опускаю поверх боксеров прямо на член.
Ее пальцы охотно сжимаются, а я едва сдерживаю стон.
— Что мне сделать?
Пытаюсь придумать то, что не повлечет за собой сиюсекундный оргазм.
— Поласкай себя.
— А ты? Я хочу, чтобы ты… чтобы тебе было хорошо…
Краснеет и опускается передо мной на колени.
Ладони машинально находят край стоящего позади девушки комода. Ищу равновесие. Нащупываю, срывая дыхание. Нет, ни хрена не получается. Губы закусываю и дышать перестаю, когда Татка поддевает пальцами резинку и оттягивает трусы. Член, оказавшись на свободе, раскачивается под силой собственного веса. Она останавливает его рукой. Обхватывает и сжимает, я медленно-медленно вдыхаю и стараюсь не кончить, как ошалевший от первой ласки подросток.
— Ты будешь смотреть?
Конечно, я, блядь, буду смотреть. Быстрее сдохну, чем глаза закрою.
Но Татке ничего не говорю. Подталкиваю к члену. Она касается головки языком и, спрятав его, тормозит. Прикрывая веки, трепещет ресницами. Раскатывает мой вкус у себя во рту, судорожно вдыхает запах. Прется, вашу мать… Еще ничего толком не сделала, а я уже готов исчезнуть в никуда.
Надсадно дышу, не скрывая похоти, которая охватила все существо. Нет, это не банальное желание опустошить яйца. Давно нашел бы другие способы. С Наташей узнал, что бывает иначе. Когда физическая близость нужна не ради разрядки. Другие инстинкты преобладают. Это окончательно утверждает мое мужское право над ней как над женщиной. Первобытное такое стремление, неутихающее, кровное. Все прочее после.
Моя ведь. Согласилась. Хочу по всем статьям, чтобы отдалась. Душой и телом.
Тата размыкает губы и вбирает меня глубоко в рот.
Не стону только потому, что забываю, как дышать. Кайф парализует. Скручивает все внутренности. Мышцы сковывает. Сердце со скрежетом тормозит.
Нет, долго я не продержусь. Не стоит даже пытаться.
Сцепляя зубы, смотрю, как Татка подается назад. Влага и плотно сжатые губы формируют тот самый порочный звук, который заставляет удовольствие подступать еще быстрее. Тата насаживается обратно, а я, ощущая, как семя ударной волной несется по каналу, отступаю назад.
— Нет… — понимает мои действия и протестует. — Давай…
Снова вбирает, окружая теплотой и влагой. Ласково, только она так умеет, сжимает губами и двигается вперед-назад. Кончаю так бурно, словно душу отдаю, выстреливая густыми потоками ей в горло. Девочка моя старается глотать, но часть все же проливается и стекает по подбородку.
Издаю короткие рыки, стоном их не назовешь. Слишком резкие, частые и оборванные. Хриплю и смотрю в Таткины потрясающие глаза и на то, как она глотает.
Мать вашу, ничего прекраснее этого я не видел.
— Тебе нравится? — спрашиваю, едва голос возвращается.
Вспыхивает и кивает. Несколько раз подряд, черт возьми, кивает.
Не давая ей опомниться, подхватываю на руки и бросаю на кровать. Развожу гладкие бедра и прижимаюсь носом к прозрачному кружевному треугольнику между ее ног. Татка вздрагивает и инстинктивно прогибается в спине. А я сминаю ткань и дергаю ее в сторону.
— Боже, Андрей… Да…
Она течет. Давно и обильно. Это результат того, что она у меня сосала. Раньше не знал, что подобное способно взрастить во мне новую волну похоти. Она накатывает на меня одуряющим валом. Касаюсь ее языком, и член моментально каменеет. Скольжу между мокрыми складками, понимая, что в этот раз, чтобы кончить, хватит только этого.
— Пожалуйста… Андрей… Андрюша… Умоляю…
В этом нет необходимости. Лижу ее не только для нее. Собственный внутренний зверь насытиться не может. И даже когда Татка взрывается и с громким криком кончает, остановиться не могу. Переключаясь на внутреннюю поверхность бедра, даю ей буквально пару секунд отдышаться. А затем приступаю ко второму раунду, который длится чуть дольше первого и заканчивается нашим общим оглушающим оргазмом.
49
Деревья посадить мы успеваем, а вот собраться к венчанию — нет. Точнее, я к назначенному времени готов, Татка никак не спускается. После марафона в пятнадцать саженцев, подгоняемые Юлей и нанятыми ею мастерами, разбежались по разным комнатам. Я быстро управился, дамы задерживаются.
Нетерпеливо поглядываю на часы и меряю гостиную шагами. Саульскому завидую. Курит на террасе и с ленивой ухмылкой через стекло на меня поглядывает. Как никогда сильно хочется рядом задымить. Только я вот уже месяц как бросил, и начинать не собираюсь.
— Смотреть на тебя, Рейнер, как на огонь, можно вечно, — хохмит Сауль с серьезной миной.
Возвратившись в дом, дверь на террасу оставляет открытой. Меня огревает сигаретным дымом, и я будто враз хмелею. Благо на скорости свежий воздух это состояние размывает.
— Ух, Рейнер, — стуча каблуками, соскакивает вниз по ступенькам Юля. — Я из-за тебя отпуск в Италии отложила, а ты мне со своим садом чуть всё не испортил! Еще такого не видела, чтобы сначала деревья сажали, а потом женились.
Не стану оправдываться, что посадку столь срочно организовала Наташа. Хрен с ним, на себя беру, конечно.
— Допустим, я уже женат. Так что все по плану.
— Ну, это формально. Только потому, что ты наглая морда, — расходится Юля, вызывая у Саульского откровенный хохот.
— Что там дальше, Андрюша? — услышал, что Тата так называет, и взялся от случая к случаю повторять. — Дом построил, деревьев насадил. Теперь на каждого сына?
— Обязательно, — отбиваю не без грубости.
Саульские только смеются.
Я тоже хочу. Но не получается, потому как в этот момент со второго этажа сходит Татка. Смех и все возможные слова вязкой массой застревают в глотке. Видел ведь уже в этом платье, а тут обратно накрыло так, что продохнуть не в силах.
Вот так живешь, живешь и не знаешь, что на одни и те же вещи в разное время можно смотреть кардинально иначе. После разлуки и пережитых эмоций на все острее реагирую.
— Ну как, Рейнер? — поддевает Юля. — Забираешь?
— Еще спрашиваешь, — все, что получается выдать.
В белой пене символического наряда хрупкая и нежная моя Татка. Самая красивая. Красивее никогда не видел. Красивее попросту невозможно быть. И самое главное, смотрю на нее и понимаю, что она по-настоящему счастлива. От этого и прет сильнее всего остального. Потому что хочет быть со мной. Хочет быть моей. И будет, конечно. Я же обещал.
— Ох, нам следует поторопиться! — восклицает Юля, подхватывая с дивана какие-то куски кружева и цветы. — Рома, ну что ты стоишь? — Саульский разворачивающейся суете не поддается. Лишь брови приподнимает вопросительно. — Возьми корзину и шампанское. А я цветы… Рейнер! По машинам! После венчания будешь миловаться.
И глупцу понятно, что мы в любом случае опоздаем, но озвучивать это никто не смеет. Выходим из дома и торопливо загружаемся в украшенные по случаю венчания машины. Мчим к церкви привычной колонной высоких черных джипов, только сегодня с цветами и лентами на капотах. Выглядит все это больше странно, чем романтично, как настаивала Саульская. Только, опять-таки, кто ж спорить решится.
В город попадаем в самое загруженное время, поэтому добираемся долго. Вижу, что Татка волнуется, и самого изнутри потряхивать начинает. Даже разговор не складывается. Молча сплетаю наши пальцы и пристраиваю на своем колене.
— Ну, что тут? Все нормально? Рейнер не помял платье? — кружит Юля вокруг нас уже возле храма.
— Не посмел я к ней прикоснуться. Испорчу что-то — «посаженная мать» расстреляет.
— Нет. У мурки другие методы. Она сразу в бетон, — шутит Рома.
— А то!
Сверкнув в нашу с Саульским сторону взглядом, дает команду входить первыми.
В церкви гуляет прохладный воздух. Я не из мерзлячих, но отчего-то пробирает каждый раз, как вхожу в это помещение. Накануне, на исповеди, все стадии прошел: от жара до озноба. Чувствую, сегодня еще ярче раскатает душу.
Не ошибаюсь.
Едва входит Татка, все краны свинчивает, пробки выбивает, внушительный нарост мышц тремором прошибает.
Да моя же! Моя уже. Чего гореть-то? А я горю.