Елена Тодорова – Улей 2 (страница 18)
Изувеченная психика подталкивает к принятию последнего решения.
В пределах помещения находится маленькая ванная комната. Там, если хорошо посмотреть, можно отыскать… что-нибудь подходящее. Стакан, стеклянные флаконы, зеркало – то, что в результате нехитрых манипуляций легко превратить в орудие самоубийцы.
Эти мысли, как грязная вода, омывают ее мозг. Просачиваясь, очерняют все, что еще воспринималось положительным.
Боль стискивает грудь, затрудняя дыхание и сердцебиение.
Это становится той самой каплей, способной сточить камень. Последним толчком, заставляющим выйти на связь праведный гнев.
И вдруг становится настолько тихо, что Ева слышит биение своего сердца. Оно гулко и надежно стучит, давая знать, что не подведет ее.
Вселенная переворачивается. Все вокруг нее становится другим.
Девушка не может сказать, сколько минут или часов находилась в отключке. Но чувствует прилив энергии, которой должно хватить не меньше чем на пару-тройку часов. Впервые она жалеет о том, что накануне не принимала достаточное для ее организма количество пищи. Однако Ева не собирается ругать себя из-за этого прямо сейчас. Довольствуясь обретенной эмоциональной стабильностью, игнорирует дикость явившегося к ней хладнокровия.
18
Не каждый удостаивается визита начальника государственного порта с первыми лучами восходящего солнца. Наблюдая через окно, как на его территорию въезжают четыре белых Мерседеса, Исаев стискивает зубы. Каждый автомобиль с развевающимися на ветру национальными флажками.
Виталий Иванович Приходько в своем любимом патриотическом амплуа. По его мнению, оно ему чрезвычайно к лицу. Тем он и любим.
Мужчина выходит из машины. Стягивает полы солидного темно-синего пальто и, противясь начинающемуся снегу, направляется прямо к парадной двери. Ему не нужно стучать, чтобы войти.
Исаев оборачивается и встречает гостя натужной улыбкой.
Ответная реакция не столь радушная и, уж точно, более искренняя. Небрежно забросив пальто на диван, Приходько хмуро смотрит на старого друга.
– Как ты, мать твою, Паша, допустил это? – сунув в карманы брюк руки, раскачивается на пятках.
Улыбка Исаева превращается в застывший оскал.
– Как эта информация оказалась в руках Титовского пацана?
– В этом нет моей вины.
– Правда? – сердито передергивает плечами Виталий Иванович. – Почему эти документы до сих пор не были уничтожены? Какого черта, Паша? Для чего ты хранил подобную информацию? Молчишь? А я сам скажу! Ты, хр*н моржовый, решил сберечь это как первосортный компромат! Мы все друзья, но времена такие тяжелые… Ты, мать твою, собирался использовать это против кого-то из нас?
– Конечно, нет. Там есть и мое имя! Если ты забыл…
– Я, Паша, ничего не забываю. Но, знаешь, случаются ситуации, когда утопить себя, чтобы уничтожить врага – единственный выход.
Ослабив удавку галстука, Приходько скрещивает за спиной руки и тяжело ступает, пересекая гостиную. Останавливается перед окнами.
– Я понимаю, что руководило тобой. И… меня это не сильно удивляет. Но то, что ты не уберег эту чертову информацию от чужих глазах – в этом тебе нет оправдания!
Павел Алексеевич вынужденно хранит молчание. Подавляя в себе волны гнева. Никто, кроме Приходько, не посмел бы с ним так разговаривать. Да и тот раньше себе такого не позволял, расчетливо лелея чрезмерное самолюбие Исаева.
– Я знаком с твоими амбициями, Павел. Тебе нравится быть Богом на этой земле. – Обращая свой взгляд к нему, уточняет: – На моей земле. Это мой город, Павел. Потворствуя твоему самолюбию, я долгие годы позволял тебе править. Ты в свете софитов. Ты – меценат. И ты же – каратель. Я всегда в тени. Простой чиновник, хорошо выполняющий свои обязанности перед государством. Только ты забыл, что на самом деле руководящая сила – это я.
Лицо Исаева наливается кровью. Он готов вцепиться Приходько в глотку. Он бы с легкостью вырвал ее голыми руками. Но он оценивает равенство сил и понимает, что не успеет преодолеть и половины пути. Слишком много охраны, беспрестанно секущей каждый его вдох.
– Признаться, я уже стал забывать все то дерьмо, что хорошо запомнила бумага, – циничная улыбка приподнимает уголки тонких губ Виталия Ивановича. – Проект «АнкараАнталияАдана» – это, мать твою, не открытие парка межгосударственного содружества. Ты же понимаешь, Паша? За подобное «братское сотрудничество» нас по головам не погладят. Нам их сразу отрубят!
И снова пульсирующая тишина.
– Как думаешь, почему Титов пришел именно ко мне, отбрасывая то, что там фигурирует еще пятерка известных фамилий? Да потому, что этот хитрый выродок просчитал, кто выше тебя! А мне это, ой как не на руку! Теперь, из-за твоей безалаберности, я буду вынужден солидарничать с Титовыми! Прогибаться, где следует и не следует… Ты хоть представляешь, насколько это хр*ново, Паша? У этих гребаных законченных моралистов всегда будет под рукой информация, способная растереть, как муравьев, руководящие силы этого города! И это притом, что некоторые из этого «черного» списка являются их основными конкурентами!
– Можно решить, – приглушенно предлагает Исаев.
– Как, черт возьми? Как? Мы не можем убить их всех. Хватит нам одного Титова, – на эмоциях выдает то, что не следовало бы. Зло выдыхает. Прочесывает пятерней стильную стрижку. – Парень приходил ко мне один. Но ты же не думаешь, что он не успел поделиться этой информацией с отцом и этой стервозной с*кой Дианой?
– В таком случае, где они?
На мгновение Приходько задумчиво щурит глаза. Но едва складывает все события в кучу, как понимает, насколько призрачные их надежды.
– Мать твою… В любом случае, мы не можем сейчас рисковать. Дай ему то, что он хочет.
– Он хочет мою дочь!
– Так отдай ему ее!
В гостиной появляется еще один человек. Но столкнувшиеся в горячем споре мужчины не обращают на Ольгу Владимировну никакого внимания.
– А ты не думал о том, что будет, когда она ему надоест? Какие тогда у нас будут гарантии?
– Нам с тобой придется молиться, Паша, чтобы этого не произошло! Молиться, – со всей серьезностью заявляет Приходько. – Отпускай ее. И начинай искать альтернативные пути решения проблемы. На будущее, так сказать… Паша, Паша… Я бы удавил тебя голыми руками, но у меня нет на это времени.
Испытывая безумное желание закричать, Исаева испуганно зажимать рот ладонью, мало заботясь о яркой помаде и том несовершенном виде, который она в эту минуту представляет.
Слезы опаляют холодную кожу.