Елена Тодорова – Ты теперь моя (страница 7)

– Здесь подожди, Чарли, – останавливаю его попытку выбраться из машины.

Не нравится, когда идет за мной. Все взгляды к нам притягивает как магнит этот уголовник в черном костюме.

Чарли – не имя. Представиться бритоголовый не пожелал. За «беззвучный режим» шикарную кличку получил – Чарли Чаплин. И пусть скажет спасибо, что не Герасим.

– Ну, как ты, пап?

Отец цепляет на измученное лицо улыбку.

– Все отлично. Сегодня анализы лучше. Ставлю, что завтра будет нужный набор цифр и сделают «химию». Ты не приезжай. Нечего тебе здесь сидеть целый день.

– Как не приезжай… – теряюсь я, замирая у распахнутого пакета. Стучу апельсином себе по лбу. – Придумал тоже! – на эмоциях перегибаю, но папа, конечно, благодушно прощает. – Я фильмы наши любимые принесу, будем «капаться» и смотреть.

Его аж передёргивает.

Знаю… Знаю, что не до фильмов ему. И даже не до меня. Но нужно же как-то держаться?!

– А хочешь, просто полежим. Тихо. Хватит храбриться. Я все понимаю, папочка. Знаю, что устал. Расслабься. Со мной можно. Вдвоем не страшно.

Замечая, как папа хмурится, игнорирую недовольство. Взбиваю подушку у него за спиной и улыбаюсь.

– Лучше все же, чтобы ты не приходила.

Я, естественно, прихожу. Никто и ничто не может удержать меня дома. DVD-диски остаются нетронутыми. Папа почти всё время спит. Сижу рядом. Слежу, чтобы «система» нормально капала, хотя медсестра и заверила меня, что проблем быть не может. Моментами тихонько плачу, а когда папа просыпается, улыбаюсь и ерунду всякую рассказываю.

Перед уходом захожу к ведущему доктору. Он заверяет, что, учитывая диагноз, прогнозы достаточно оптимистические. Обещает, что недели за три подготовят папу к перелёту. Необходимо, чтобы организм после химического удара восстановился.

Диски с фильмами оставляю постовой медсестре. В холле есть телевизор и DVD-плеер. Много временных жителей сидят на диванчиках, смотрят и обсуждают. Улыбаюсь этим людям. Для меня они герои! Их ответные улыбки, как самые добрые жизненные знаки. Веру не теряют. Это вызывает восхищение. После онкодиспансера, выходя под теплое и безмятёжное солнце, совсем по-другому смотрю на мир.

– В магазин заедем, Чарли. На Алеутской. Хочу папе кое-что докупить… – обращаясь к водителю, смотрюсь в зеркало и промокаю влажной салфеткой уголки глаз. – Езжай медленно, я скажу, где остановиться.

Но этот отморозок пилит совсем по другому пути, сразу за город. Когда я возмущаюсь и пытаюсь в очередной раз вызвать его на разговор, бровью не ведет.

– Да что с тобой такое??? Ты еще и глухой? Кто тебе права выдал? Остановись сейчас же! Меня тошнит! Плохо мне, понимаешь? Чарли… В бетон закатаю! Слышишь? Черт тебя подери! На ходу сейчас выпрыгну!

Отмирает глыба. Бросает в зеркало заднего вида настороженный взгляд, но голос не подает. Я выпрыгивать, безусловно, не планирую, но дверь на эмоциях, для красоты момента, открываю.

Жмёт по тормозам.

Отлично!

Под гул клаксонов выскакиваю посреди дороги. Выставляя ладонь, убеждаюсь, что водитель с правой полосы меня заметил и успевает среагировать, только после этого перебегаю на обочину. Стараюсь быстрее слиться с толпой. Понимаю, что мой поступок – чистой воды ребячество. Осознаю, что делаю себе же хуже, но по какой-то причине не могу остановиться.

Убедившись, что Чарли не преследует меня, заскакиваю в такси и диктую адрес Савельевой. После свадьбы мы еще не виделись. Сауль сказал, к нему приглашать нельзя, и меня не отпускал. Злость набирает оборотов, когда представляю, как он отдает Чарли приказ следовать строго «в больницу – из больницы».

– Хороля! – визг подруги слышен до того, как она открывает дверь. – Залетай, – приглашает после быстрых объятий. – Только я не одна. Вадик со Стасом и Маринка завалили.

Вхожу в просторный зал. На первых секундах мне почему-то становится неуютно. Ребята всё те же, а вот я… оказывается, другая. Как это произошло? И когда? Что именно поменялось? Ни одного ответа у меня нет. Просто чувствую резкое желание развернуться и уйти.

Справляюсь, конечно. Поймав обращенные на себя взгляды, улыбаюсь и здороваюсь.

– Надо же! Какие люди!

– И без охраны!

Последнее весьма красноречиво звучит.

Играет легкая ненавязчивая музыка. Мы пьем белое вино и болтаем о всяких пустяках. Ребята с зажравшейся сытостью вяло делятся, на каких «заграницах» провели лето.

Всепоглощающее чувство неприятия возвращается.

Тошнотики.

Желание уйти усиливается, но я зачем-то остаюсь. Мне, вроде как, больше некуда пойти.

– А Сауль тебя не убьет? – бросается в переживания Рита после моего короткого пересказа, как я к ней попала.

– Сауль меня, может, и убьет, но только после того, как я потреплю ему нервы, – беспечно улыбаюсь, хотя никакой беззаботности во мне и близко нет. Сосёт под ложечкой, когда о нем думаю. – Папа меня в передвижениях никогда не ограничивал. Ладно бы сам сказал! Как-то объяснил! Попросил! Так нет, приставил ко мне этого Герасима с навигатором в заднице… Я в магазин не имею права заехать??? А как же мои личные желания? Будет зверствовать, вернусь к отцу!

– Разве так можно? У них же уговор… – бормочет Ритка.

– Ну, пусть подавится этими причалами! Ему же они нужны были? Не я.

Это им я говорю. А сама знаю, что так не может быть. Я уже Саульская. Я – гарант мира. Я – уязвимый элемент в его стае. Начну метаться из лагеря в лагерь, не только себя под угрозу подставлю, всех Архангельских и Хорольских.

Заталкиваю эти жёсткие мысли подальше. Друзьям не рассказываю. И так слишком многое выплеснула.

– Юлька, Юлька… – подает голос Вадик. –  Если бы не отец, танцевала бы со временем в каком-то вонючем кабаке для этого авторитета. А так тебя продали и сделали официальной подстилкой. Придержи гонор, если не хочешь, чтобы менты вылавливали твое бесценное тельце в каком-нибудь Золотом Роге.

– Вадюша, – приторно вздыхаю. – Я понимаю, что тебя личная обидка кроет. Но можно же не так явно желчью метать? Мм-м? Попрошу, – заканчиваю с нажимом. – Не хотелось бы, чтобы тебя в Золотом вылавливали. Раньше меня.

– За меня не переживай.

– А я и не переживаю.

Все замолкают. Обстановка не на шутку накаляется. Ритка громко сглатывает и натянуто хихикает.

– Ха-ха, Хороля, Вадос, ну вы, как всегда…

Да ваще!

– Выйдем. Поговорить хочу.

– Никуда я с тобой, Вадик, не пойду.

– Выйдем, говорю.

– Отвянь.

То, что он продолжает настаивать, довольно неожиданно. Упорство – не его стезя.

Вадик поднимается. Я тоже. Выступаем друг против друга. Прожигаем взглядами. И в этот напряженный момент в дверь звонят.

Каким-то шестым чувством я знаю, кто пришел.

– Это за мной, – информирую с фальшивым достоинством. Дерганым движением подхватываю с дивана сумочку. – Рита, проводи.

Подруга волочится за мной траурной поступью. Меня и саму, если честно, по пути к двери, то в жар, то в холод бросает. Руки и ноги свинцом наливаются. А дыхание невольно становится поверхностным.

– Ладно, все. Иди. Я захлопну.

Едва прикоснувшись к замку, испуганно отпрыгиваю от глухого удара. В дверь долбят кулаком.

– Мамочки… Может, не надо… Не открывай! – заходится приглушенным писком Ритка.

Но я открываю. И, получая подтверждение своим предчувствиям, перестаю дышать.

7

Сауль

– Что значит, потерял? – грудь одномоментно стягивает жгучими кольцами напряжения. Все внутри цепенеет. – Ты гонишь, Макар? Как можно потерять девчонку? – выступая из-за стола, пронизываю водителя убийственным взглядом.

– Да она вольтанутая, – басит тот на срыве. – Не обессудь, Сауль, ей-богу, за неделю замахала меня твоя мурка. Борзота вшивая! Что угодно готов делать, только не с ней…

– Ближе к делу, Макар! Где она, твою мать?

Мурманский покрывается багровыми пятнами. Дергая ворот, резко выдыхает, прежде чем принимается за пересказ событий:

– Захотела она в магазин. Я, ясное дело, как ты постановил, отказал. Не положено же… Так она будто с цепи сорвалась! Давай арапа заправлять[1]: в бетон закатаю, на ходу выпрыгну… Я, х** знает, хозяйка все-таки… За ручку схватилась, дверь открыла – я по тормозам дал. Она и выскочила. Пока перестроился, нашел место для парковки – ее след простыл. Искал. Весь район промахал. Людишек, бля, спрашивал. Бегал, как сайгак. Ничего.