Елена Тодорова – Ты теперь моя (страница 15)

Некоторое время едим молча. С аппетитом у меня нередко случаются проблемы, но яства в доме Ставницера его все-таки возбуждают. Я с удовольствием съедаю грибной суп-пюре и два тоста с авокадо и яйцом. Мне нравится, что потчуют нас обычными домашними блюдами, не пытаясь произвести впечатление.

Должна заметить, что и дом мэра на удивление скромен. Добротный и очень уютный, но отнюдь не роскошный, как я ожидала. Большая семья вмещает три поколения: Ставницер с женой, их дочь-подросток, старший и средний сыновья со своими женами и их дети.

Осознание того, что у Сауля такие друзья, вызывает в моей груди какое-то странное жжение. Ставницеры выглядят слишком… нормальными.

– Виктор Степанович, а это правда, что вы в каком-то смысле крестный отец Ромы? – решаюсь полюбопытствовать, когда Катерина Львовна с невестками убирают основные блюда и подают чай с пирогами.

Лицо мэра озаряет широкая улыбка.

– Столько лет прошло… – на последнем слове голос мэра слегка вибрирует. Его переполняют эмоции. – А я до сих пор помню тот день, – замолкает, явно желая смягчить следующую информацию, но я и так знаю, что знакомство произошло в колонии для несовершеннолетних.  – Выхожу я из машины и вижу, как дерутся мальчишки. Казалось бы, обычное дело… Но меня зацепила ярость и решительность, с которой действовал один из них. И… когда их разборонили, я поспешил поинтересоваться именем темноволосого демона.

Виктор Степанович смеется, остальные тоже поддерживают. Сауль же сохраняет совершенно беспристрастное выражение лица. Никого, похоже, такая отстраненность не напрягает.

– Драться – плохо, – назидательно произносит отвесившему челюсть Ивану мама.

– Ага…

– Никто не верил, что Рома Саульский сможет обуздать себя. Говорили мне что-то вроде: «Он не способен соблюдать правила», «Ничего из него не выйдет», «Жалеть будешь», – с едва заметной улыбкой продолжает мэр, зависнув невидящим взглядом в центре стола. Поджимая губы, кивает самому себе: – Они ошибались.

– Когда папа впервые привел Сауля в дом, я решил, что он сдурел, – смеется средний сын мэра – Алексей. – Помню, как подумал: «Он нас всех убьет!». Страшно его боялся, да… Мне казалось, он готов наброситься на нас прямо во время ужина. Прости, – глядя на Саульского, со смехом прикладывает к груди ладонь. – Но это чистая правда.

Тому, очевидно, и в этом отношение плевать. Сухо кивает – вот и вся реакция.

– На самом деле, я действовал немного эгоистично, – продолжает вспоминать Виктор Степанович. – Я привел его в спортивную школу, потому что любил бокс. Ни один из моих сыновей не хотел этим заниматься, а Рома подавал надежды. Помнишь, что я тебе тогда сказал? – обращается к Саулю.

– «Если не направишь себя в нужное русло – пропадешь», – тот приводит голую цитату, не окрашивая ее никакими эмоциями. – «Здесь ты можешь выпустить свой гнев, но есть правила. Запомни: правила есть во всем».

В этот момент, глядя на Саульского, я чувствую, как меня разбирает странного рода волнение. Такая дрожь окатывает плечи, скрыть трудно. Сердцебиение учащается, и сбивает дыхание. Приходится приложить усилия, чтобы контролировать.

За этими попытками я на какое-то время выпадаю из диалога.

– …но ты показывал отличные результаты.

– Не сразу удалось перестроиться. Махаться с кем-то на заднем дворе и драться на ринге – разные вещи. Последнее – совершенно другая динамика, – говорит Сауль.

А я вновь зависаю на нем взглядом. Пока он не обращает на меня свой. Тогда опускаю глаза и поспешно хватаюсь за чашку с чаем.

– И все же перестроился, – в голосе Ставницера слышна выразительная гордость.

Поднимаю взгляд, как раз когда Катерина Львовна подключается, рассказывая для меня:

– Рома очень часто был у нас дома. Я сама к нему прикипела.

– Он многому научился. Но так и не научился никому доверять, – с какой-то обидой дополняет Виктор Степанович.

– Кстати, да. Он ни разу не остался у нас на ночь! Мы ему доверяли, чтобы оставить у себя, он нам – нет, – смеется женщина.

– Он и сейчас никому не доверяет. А если говорит, что да, мол, доверяю – лукавит, преследуя свои цели.

Сауль не отрицает. Лишь слегка изгибает губы в скупой ухмылке.

– Ты почти круглосуточно промывал мне мозги, Виктор Степаныч. Иногда я тебя ненавидел. Чтобы быть справедливым, за правду. И за то, что не мог тебе втащить.

– И я промыл тебе мозги! – Ставницер разражается хохотом, а я ощущаю себя все более странно, даже как-то неловко.

– Хорошо, что с годами ты растерял запал. Сейчас чаще всего помалкиваешь.

– Сейчас я знаю, кто ты. Тебе больше не нужны мои слова.

Сауль опасался, что я буду вести себя неподобающим образом. На деле же оказалось, что если бы и захотела, не смогла бы. Получалось только сидеть и слушать. Мне не хотелось их перебивать. Не хотелось как-то обесценивать их мнение о Саульском.

Картинки, которые рисовало мое воображение во время ужина, плотно засели в голове. Не выходило собраться с мыслями и вернуться в реальность даже по дороге домой. Я не могла придумать ни слова, чтобы как-то разрушить повисшую между мной и Саульским тишину. Смотрела в окно и без конца прокручивала полученную информацию. Как ни сопротивлялась, образ Сауля в моем восприятии претерпевал неизбежную трансформацию.

14

Сауль

– Пальцы бы этой падле перебить, чтобы больше неповадно было чужое трогать. Тварь галимая…

Заметив в гостиной Юлю, останавливаю Назара жестом. Она нас слышит, но даже головы не поднимает. Отсылая ребят, подхожу к ней ближе. Всматриваюсь в бледное лицо.

– Чем занимаешься? – спрашиваю, потому как она, очевидно, не собирается на меня реагировать.

– Чай пью.

На деле только смотрит в зажатую между ладонями чашку.

– И как? Вкусно?

– Нормально, – вздох рваный, больше похож на всхлип.

– У меня нет времени, чтобы вытягивать из тебя информацию, Юля, – сажусь в кресло напротив. – Если что-то случилось, говори.

Замечаю дрожь в руках, когда подносит чашку ко рту. Прижимает к губам, но не отпивает. Вновь опускает. Сглатывая, поднимает глаза.

– Я переживаю за папу. Сегодня операция. И… мне очень страшно…

Молчу о том, что в нашем уговоре Хорол дальше свадьбы не собирался фигурировать. По его же подсчетам, уже обивку для гроба должен выбирать, но ей это, конечно, сложно принять.

– Не майся попусту. Всё будет, как должно быть. Это жизнь.

Явно не этих слов от меня ждала, вижу. Вот только я не сказочник, чтобы раздавать фальшивые надежды. Пусть учится трезво смотреть на мир. Но сейчас Юля смотрит на меня. Расширив зареванные глаза, так смотрит, что я теряюсь от посыла.

– Ты жестокий.

– Нет, не я. Жизнь жестокая, Юля. Пора тебе это понять.

Ничего не отвечает. Взгляд долго не отводит. Прорывается в душу. У меня кровь внезапно вскипает, бурлящими потоками распирает вены.

– Странно… – выдыхает, дрожа губами.

– Что?

– Вот это все, – очень тихо и медленно говорит она, неотрывно глядя мне в лицо. – Я тебя ненавижу. Но вдруг подумала: если бы ты меня сейчас обнял, я бы расплакалась.

Каменею. В груди возникает незнакомое жжение. Словно только-только пару стопок за раз опрокинул. Вдыхаю, но чувствую, что не выгорает. Распространяется это жжение, ползет в стороны.

– Но ты же этого не сделаешь, нет? – так же тихо спрашивает Юля.

И смотрит, мать ее, смотрит.

– Нет.

На кой хрен мне ее слезы? В моем арсенале не значится теплая жилетка для ревущих мурок. Терпеть не могу, когда бабы сырость разводят.

Только вот жжение это странное уже горло подпирает.

– Хорошо. Не хочу перед тобой плакать, – одобряет Юля и слабо улыбается. – Пойду в комнату, – отставляя на столик взявшийся пленкой чай, поднимается.

– А университет? У тебя нет занятий?

– Есть. Я сегодня не поеду. На завтрак тоже не ждите, я – уже.

Глоток чая – это ее завтрак?

Не останавливаю ее, решая, что в этот момент будет лучше, если уйдет.

Весь день проходит в разъездах. Мозги кипят от притока текущих задач и завала нерешенных старых. И вместе с этим Юля из головы не выходит. Горячей точкой сидит. Не беспокоит – я не умею волноваться. Но перманентно удерживает внимание. Не отвлекает, не мешает работать в привычном цейтноте. Но не отпускает.