Елена Тодорова – Тебя одну (страница 26)
— Ты рад? — спрашиваю не я, а змея.
Мой бы голос дрожал. Ее шипит.
Странно, но взгляд Фильфиневича смягчается. На миг. Всего на миг. Через пару секунд там снова твердь изо льда.
— Не думаю, что ты готова к ответу, — отрезает он глухо. Так же холодно распоряжается: — Иди к себе. Пора спать.
Дернувшись, рассеянно подчиняюсь этому приказу. Но… Проходя мимо, вдруг попадаю в приторную завесу женских духов.
Шок. Ужас. Гневный паралич.
Тяжело сказать, от чего я задыхаюсь… От самого запаха? Или все же от эмоций?
Факт в том, что я спотыкаюсь.
Едва успев схватиться за стойку, озверело набрасываюсь на Фильфиневича:
— Ты не мог бы мыться сразу после того, как возвращаешься от нее?! Вонь невыносимая!
Да, я почти плююсь. Плююсь переполняющим меня ядом.
Дима стискивает челюсти. Так яростно, что напряженные желваки ходят под кожей, словно железные механизмы.
— С чем связана твоя ревность, Лия? — спрашивает без малейшего интереса. Сухо, будто на допросе каком-то. — С тем, что было? Или с тем, что есть?!
— Иди к черту, — рычу я с задушенной злобой, выливая бьющую грудь дрожь в вербальные вибрации. — Я не ревную.
Фильфиневич с непрошибаемой рожей разводит руками, как бы давая понять, что его это в любом случае не особо волнует. А в следующий миг он уже отворачивается, спокойно возвращаясь к своему пойлу.
— Алкаш, — выбиваю я зачем-то.
Будто мне не пофиг, чем он занимается и что с ним происходит.
«Ты не в себе. Иди к себе», — генерирую гениальную мысль.
Поднимаясь наверх, повторяю ее, как догму. Как припев дурацкой песенки, который прицепился и бесит. Бесит. Бесит. Даже забравшись под одеяло, продолжаю ее крутить.
Шум становится вязким и тягучим, как смола. И в какой-то момент мое бьющееся в ледяных конвульсиях тело придавливает к матрасу. Это не сон, но шевелиться я не могу. Постепенно замедляются все внутренние процессы. А следом притупляются и эмоции.
И вот в этой неподвижности, в этой почти полной пустоте, где, кажется, не осталось ничего человеческого, я начинаю собирать себя по кусочкам.
Я сама себе рыцарь, врач, судья и палач.
Я сама себя отвоюю. Сама себя вылечу. Сама отмолю. Сама все прощу.
Потому что если я не смогу, не сможет никто.
Все ключи внутри меня. Внутри каждого из нас.
17
© Амелия Шмидт
Все дело в переменах.
Перемены, даже если они во благо, имеют свойство расшатывать. Возможности твердо встать на ноги попросту нет. Ты постоянно в пути. Перманентно балансируешь. На той самой тонкой вибрирующей проволоке. Над пропастью.
Естественно, это изматывает. До предела.
А тебе, ко всему, еще нужно успевать проходить какие-то там трансформации, залечивать раны и адаптироваться.
В четверг — на следующий день после «свидания» Димы и Беллы — я просыпаюсь в состоянии, которое иначе как «воспаленное месиво» не назовешь. Болит все тело. С головы до ног. Буквально каждая клетка в агонии горит. Не помню, чтобы плакала во сне, но опухшее красное и помятое существо в зеркале уверяет, что вымыло из себя все соли.
Показаться в таком виде Фильфиневичу?
Да ни за что!
Хоть мои глаза больше закрыты, чем открыты, смотреть ему в лицо нет никаких сил!
Знаю, спекулировать на теме здоровья — кощунство. Но ничего лучше придумать не удается.
Что именно?!
За ребрами — то ли прорыв, то ли прилив. Бьются в кости огненные волны. И грудной клеткой они, конечно же, не ограничиваются. Показывая свое наплевательское отношение к границам, выходят из берегов, вынуждая мышцы сокращаться, а вены натягиваться.
Телефон гаснет, но я продолжаю смотреть на темный экран, будто жду сообщения, которое даст повод сорваться.
Слава Богу, не дожидаюсь.
Выдыхая, собираюсь с силами, чтобы успокоиться. Секунда, две, три… И вот я уже набираю ответ.
Господи…
Нагромождение слов! Но как иначе?!
Телефон вибрирует, не успев уйти в режим блокировки.
И жар в теле усиливается.
Головокружение, тошнота, пот на лбу, скрученный в узел живот — вот так внезапно вымышленное недомогание обрастает вполне реальной симптоматикой яркого и безжалостного ротавируса Люцифера.
Внутри меня активируется таймер отложенного действия.
«Никаких резких движений!» — говорю я себе.
И все же рискую броситься к двери, чтобы провернуть ключ. Раз, второй, третий — до упора. Едва не ломаю механизм. Со всеми щелчками спадает напряжение, но грудь продолжает тяжело вздыматься.
Ноги больше не держат.
Прижимаюсь взмокшим лбом к деревянному полотну. Медленно, не отрываясь, проворачиваю голову, пока прислоненным к двери не оказывается затылок. Сползаю на пол.
Но бьющемуся в панике сердцу этого явно недостаточно. Выдаваемая им тревога гудит где-то в горле. Чтобы не задохнуться, приходится пасть еще ниже.