Я ни черта не смелая. И даже не сильная.
Ведь я так и не смогла ни вырвать Диму из своего сердца, ни признать, что он мне нужен.
[1] Ну-ка сворачивай эту «Адскую кухню[1]» — отсылка к популярному кулинарному шоу.
8
Я должна действовать. Немедленно.
© Амелия Шмидт
Подспудно верила, что Реня своим присутствием спугнет тревожащие меня сновидения. Увы, но нет. Едва удается отключить сознание, из глубин подсознания взмывает целая эскадрилья демонов, призванных дьяволом, чтобы терзать мою и без того неспокойную душу.
Сделав шаг из темноты, я оказываюсь в спальне дома. Особняка Фильфиневичей.
И, судя по интерьеру, это не прошлое. А скорее, будущее.
В воздухе висит серая завесь забвения и чувствуется тяжелый запах сырости.
Но почему? Что здесь произошло?
По какой-то причине я опасаюсь совершать резкие движения, а потому оглядываю спальню крайне медленно.
В центре кровать с изысканным балдахином… Ничего необычного, но глаз цепляет разобранная и мятая, будто в спешке покинутая, испачканная темными пятнами и присыпанная землей постель.
Громко сглатывая, прижимаю ладонь к груди. Слегка постукиваю, словно это способно помочь мне разбить образовавшуюся там груду.
Кое-как возобновив дыхание, отвожу взгляд в сторону и натыкаюсь на стоящую в углу спальни детскую люльку. Я уверена, что никогда прежде ее не видела, но сейчас… Едва заметив, получаю резкий удар в сердце. Оно отзывается такой болью, что из моего рта помимо моей воли вырываются рыдания.
Зачем я рвусь туда? Я не знаю. Просто не могу остановиться.
Обойдя перевернутое кресло, едва не наступаю на части мелкого конструктора. Невольно застывая, вглядываюсь в разбросанные рядом другие игрушки — потертую машинку, растрепанную куклу, мишку с оторванной лапой… Снова мне приходится приложить усилия, чтобы восстановить дыхание. Но боль все равно покидает замкнутое пространство сердца и разливается горячими волнами по венам.
Лишь сейчас отмечаю, что одета более чем странно… Рубаха и красная юбка со времен казачества, не имеющие никакого отношения к эпохе Фильфиневичей. Ткань пахнет полем, огнем и ветром тех времен, которые давно прошли.
Но почему я в этом? Здесь??? Что за дичь происходит?!
Под подошвами моих сапог хрустят осколки зеркала и стекла, сминаются исписанные листы, шелестят жухлые листья. Я переступаю через весь этот мусор, словно преодолеваю барьеры собственного сознания. Но кажется, каждая мелочь этого места — будь то игрушка, осколок, клочок бумаги — впивается в душу, намеренно удерживая меня на месте. Здесь, на изломе прошлого и будущего, которые по неясным мне причинам слились в единое, пугающее целое.
Взгляд натыкается на что-то яркое — маленький цветок, словно проросший из щели в деревянном полу.
Бутон фиалки.
Что еще за гребаный символизм? К чему?
Бессмысленные вопросы врезаются мне в мозг, но ответов я так и не нахожу. Даже когда оказываюсь рядом с люлькой. Рука тянется к выглядывающей из-под одеяльца поржавевшей погремушке, но примерно на половине пути я все же ее отдергиваю. Сгребая пальцы в кулак, скрепя сердце, отворачиваюсь и выбегаю из спальни.
Пролетаю длинный коридор, спускаюсь на первый этаж, а там… У разожженного камина раскачивается в кресле бабушка.
Где Катерина Ивановна? Где Саламандра? Хоть кто-то!
Ясмин курит трубку!
— Ба, ну ты что! Все здесь провоняешь! Знаешь, какая дорогая мебель?! А шторы, а стены… — начинаю я резво, не сразу осознавая абсурдность ситуации.
Слова стынут в горле.
Все ведь и без того пропитано тленом.
— Ты не слышишь меня, Амелия, — бормочет с горечью Ясмин. — Не могу я до тебя достучаться. Свои собственные заговоры пробить не в состоянии.
— О чем ты? — недоумеваю я, подбираясь ближе.
Бабушка вынимает изо рта трубку и смеряет меня печальным взглядом.
— Продолжишь держаться за прошлые обиды, разрушишь себя, — припечатывает мрачно, вызывая у меня дикую дрожь. А потом и вовсе… Озвучивает то, что я боюсь признавать: — Ты всегда разрушаешь. Себя, а потом всех, кто тебе дорог.
— Нет… Не говори так… — отрицаю, пытаясь укрыться от нового прихода боли. — Ты же говорила, что это он… Люцифер! Он виноват! Он доводит!
— Все эти испытания даются вам не просто так, — высекает Ясмин, в прямом смысле отказываясь от своих слов. — Снова и снова вы ищете друг друга в боли, крови, ревности. Потому что такова ваша природа. Твоя задача — выстоять. Использовать весь потенциал своей личности! Ты должна! Должна!
Голос бабушки все еще сокрушает воздух, тогда как я уже переношусь в другое место.
Мой любимый сад находится в столь же страшном заброшенном состоянии, как и особняк: половина растений усохла, другая — без меры разрослась, образовав непроходимые джунгли. Но тут хотя бы можно дышать. Тонкий, едва уловимый запах цветов пробивается сквозь затхлую влажность, дразня память и углубляя чувство утраты.
Шум. Возня. Приглушенные голоса.
Я инстинктивно готовлюсь к бою. Но вместо врага из-за густой зелени выходит… Она.
Моя маленькая девочка.
Секунда, и я забываю, как дышать. Мир вспыхивает и стремительно сужается до ее глаз, до падающих на маленький лобик мелких завитков волос, до аккуратно вздернутого носика, до улыбающихся губок.
— Мама, — зовет Авелия радостно.
И это восхитительное обращение, этот сладкий голосок, эти чудесные духовные вибрации — все, что я считала потерянным — резонирует во мне, словно удар. Удар, после которого впервые за долгое время внутри меня появляется нечто большее, чем жажда мести. Это счастье. Настоящее, но очень хрупкое и такое пугающее счастье.
— Ави… Боже мой… Ави…
И вдруг я вижу, как она оборачивается и машет ручкой, чтобы вызвать из зарослей кого-то менее смелого.
— Не бойся. Мама хорошая.
Едва вторая девочка показывается из-за зелени, Авелия тут же берет ее за руку и тянет вперед.
— Все хорошо, — заверяет она настойчиво, но нежно.
И вот они полностью из тени выходят. Шаг — и в этом серьезном и скромном ребенке я узнаю малышку, которую когда-то предала, чтобы бежать с Димой от ее отца.
Это такой удар… Сильнее, чем было с Авелией. Небо свергает на меня лавину — вины, боли, страха, растерзанной любви.
— Оленька… — хриплю я, потому как удержать в себе невозможно.
Девочка откликается всей душой, признавая себя и меня. По глазам вижу. В них все еще плещется грусть ребенка, пережившего самое ужасное предательство в мире — предательство матери.
Я должна броситься к ним навстречу, но ноги будто приросли к земле. Вот и получается, что девочки подходят сами. Так просто, как будто все плохое враз исчезает. Они протягивают ко мне ручки. Смотрят так, будто я до сих пор самый важный человек в этой Вселенной. И я… Я падаю. На колени, в эту чертову траву. Слезы обрушиваются, не спрашивая разрешения.
— Оленька… Ави…
Я заключаю дочерей в свои объятия, прижимая с таким отчаянием, которое никак иначе попросту не выразить.
Мир застывает, размывая окружающую нас атмосферу. Нет больше упадка, забвения, умирающей усадьбы. Только мои девочки, их теплые тельца, крохотные ручки и родной запах.
— Мама… Мы тебя так ждали, — частит Оленька с едва сдерживаемой дрожью.
— Да, — подтверждает Авелия.
Обе так крепко в меня вжимаются, словно пытаются стать частью меня, вернувшись туда, где им обеим было уютно и безопасно.
— Я с вами… Всегда с вами… — шепчу я в ответ. Губы трясутся, язык заплетается, обильные слезы мочат волосы девочек, но мне все же удается это сказать. — Душой с вами.
Целую их лобики, ручки, маленькие носики, шелковистые щечки, а внутри разрастается замешанная на огромном чувстве вины мучительная нежность.
Хочу обещать дочерям все — защиту, любовь, весь мир. Но я ведь понимаю, что это невозможно.
Оленька кладет ладошку мне на щеку, поднимает мой взгляд к своим огромным, слишком взрослым для ее возраста глазам.
А Авелия говорит:
