Елена Тодорова – Непобедимый. Право на семью (страница 9)
Меня так и подмывает ответить, что никогда. Но я ведь сама заинтересована в том, чтобы что-то изменилось между нами. Причем изменилось кардинально.
– Давай завтра вечером, – выговариваю я почти спокойно. Отодвигаю встречу, чтобы иметь возможность подготовиться. Стоит хорошенько подумать о том, какие условия выдвинуть со своей стороны, чтобы «не продешевить» и… создать определенную провокацию. – Тебе подходит? – уточняю идеально вежливо.
– Да, отлично, – кивает Тихомиров. – Я заберу тебя в семь.
– Хорошо, – повторяю его движение. – Теперь я могу идти? Знаешь, – важно, как бы между прочим, замечаю я, – у меня еще дела…
Договорить не успеваю. Да что там! Забываю обо всем и о необходимости дышать, когда Миша шагает ко мне, наклоняется и без каких-либо предупреждений прижимается губами к моим губам. С опозданием осознаю, что его крупная сильная ладонь в этот момент давит мне на затылок, а сама я испуганно упираюсь нервно стиснутыми кулаками прямо в его горячую и одуряюще твердую грудь.
Это не настоящий поцелуй. Он не раздвигает мои губы, не пытается их сминать и как-то захватывать. Непобедимый просто прижимается ртом к моему рту, и тем самым запускает под моей кожей в оцепеневших от напряжения мышцах жгучие молнии.
Не знаю, сколько длится это мгновение, но я, кажется, успеваю смотаться в космос. Плавно шмякаюсь обратно, когда Тихомиров отрывается и напоследок обжигает мои губы своим дыханием. От этого их так сильно щиплет, что я не в силах сдержать нервное движение языка – облизываюсь.
– Можешь идти, – отпуская на словах, взглядом держит.
Пошатнувшись, мягко отталкиваюсь, чтобы встать обратно на всю стопу. Потому как, оказывается, в процессе я сама к нему тянулась. Шумно выдыхаю и резко разворачиваюсь. Не прощаясь, ухожу. Шагаю при этом, как робот. Губы нестерпимо покалывает – я их уже кусаю. Под кожей носятся волны жара. В голове творится полнейшая сумятица.
Он будет так делать всегда?
Ну да, ведь в этом ничего запредельного нет. Но, Божечки, как же я буду это переживать? А если Миша дальше пойдет? Меня целовали раньше. Целовали по-настоящему. Я же не совсем дремучая. Просто… Что-то не так именно между нами. Между мной и Тихомировым. Он лишь прикасается, а меня насквозь прожигает током. Шарашит так, что я выстреливаю.
Это странное состояние немножко спадает, но полностью не проходит. Ни через час, ни через два. Хожу по ателье, разговариваю с мамой, Мирой и тетей Полиной, позволяю снять мерки… И думаю, думаю, думаю… Целый день Миша в мыслях. И, конечно же, рикошетом в сердце. Оно тонко-тонко, будто натянуто, бьется в груди. Беспокоится, пытается что-то сказать и непрерывно рвется к Тихомирову.
– Девять метров, ты уверена? – десятый раз переспрашивают то мама, то Мира, то дизайнер.
Только тетя Полина молча улыбается. Она принимает любые варианты и любит исполнять желания.
– Нам придется нанять целую свиту, чтобы таскать за тобой этот шлейф, – бормочет мама.
– Проблема, что ли? – пожимаю я плечами.
– Не столько в этом, сколько в твоем удобстве.
– Пусть сделают отстегивающийся, – предлагает тетя Полина.
Мама смеется и только качает головой.
– Одумайся, пока не поздно.
– Нет, – решительно отсекают я. – Сказала, девять метров – значит, будет девять.
9
– Ты закончила? – смотрю на практически нетронутое мороженое.
Перед этим два блюда унесли в подобном состоянии.
– Да, – выдыхает Полина и зачем-то прячет руки под стол. – Я нервничаю и хочу, чтобы это быстрее закончилось, – выпаливает так, словно долго держала эти мысли в себе.
Я напрягаюсь. Отстраненно отмечаю, как раздувшиеся мускулы натягивают рубашку.
– Закончилось что? – уточняю выдержанно.
– Этот… – шепчет Полина и срывается. Совершив глубокий вдох, делает новую попытку: – Этот разговор. Все наши беседы будут такими неловкими?
Некоторое время я просто не знаю, что ответить. Изучаю ее лицо, смотрю в глаза – можно сказать, по привычке. Пытаюсь разгадать причины нервозности.
– Что заставляет тебя испытывать неловкость?
– Ты, – незамедлительно отзывается Полина.
– Чем именно?
– Собой, – сечет таким тоном, будто все очевидно, и это я странные вопросы задаю. – Присутствием, взглядом, какими-то требованиями…
В этот момент у меня возникает весьма непривычное чувство. Растерянность. Пытаюсь, конечно, понять, что именно делаю не так. И осознаю, что попросту не знаю, как еще можно поступить.
– Не присутствовать и не смотреть я не могу, – заключаю коротко. – Ты должна ко мне привыкнуть.
– Я привыкшая к тебе, Миша. Просто… После того, как ты сделал мне предложение, наши отношения стали совсем другими. Вроде ничего и не происходит, но я… Я будто непрерывно в напряжении нахожусь. И никак не могу к этому адаптироваться. А ты, ко всему, еще и постоянно давишь на меня.
– Я не давлю, – отражаю ровным тоном.
– Давишь, – заверяет Полина, явно находясь на эмоциях. – Еще как давишь!
Я же, действуя на инстинктах, выкатываю неоправданно жестко:
– И что теперь?
Выход ищу не в том, что я должен меняться. А в том, что ей бы следовало адаптироваться быстрее. Просто потому что с ее стороны этот процесс все еще возможен и при этом менее энергозатратен.
– Вчера, когда ты обмолвился о правилах, я подумала и приготовила свои условия, – сообщает принцесса все так же взволнованно. – Точнее, условие только одно.
– Хорошо. Озвучивай.
– Никаких правил не будет – вот мое условие.
– Не понял, – грубовато тяну я.
В самом деле, конкретно подвисаю.
– Я приняла твое предложение и твое желание сразу же завести ребенка. На этом все, – звучит Аравина сейчас весьма уверенно. Должен признать, такая позиция вызывает удивление. И, безусловно, уважение. – Больше никаких правил. Я не буду облегчать тебе задачу. Ориентируйся так же, как и я – на ходу.
Не успеваю анализировать все, что чувствую. А чувствую непривычно много. В какой-то крохотной точке за грудиной вспыхивает жар и стремительно распространяется по всему периметру. За ребрами какие-то спазмы, странная пульсация и даже зуд возникают, пока я, вроде как все так же спокойно, смотрю на Полину.
– Какую задачу?
Краснеет, прежде чем дает ответ.
– Влюбиться в меня.
От неожиданности замираю. Полностью цепенею, в надежде, что это упростит и ускорит понимание. Но вместо этого развивается стойкое ощущение, что сознание меня покинуло вначале этой беседы.
– И еще, – добивает Полина. – Я решила, что до свадьбы уеду.
Это уже вконец зашквар.
– Куда уедешь? – тем же ровным тоном уточняю я.
Взгляд увожу впервые с момента нашей беседы. Даю себе время остыть и подумать. Но в реальности это оказывается не так уж и просто.
Что, мать вашу, вообще происходит?
– Мы с Мирой давно планировали, что сразу после моего восемнадцатилетия куда-нибудь вместе поедем. Скорее всего, даже несколько стран посетим. И я вчера подумала… Откладывать нельзя. Если мы поженимся, возможно, это будет мое единственное путешествие без семьи.
Именно эти слова рождают настоящее кипучее варево в моей груди. Долго молчу, только чтобы подавить и не выдать чего-нибудь лишнего.
– Ты не можешь мне запретить, – задушенно тарахтит Полина, когда пауза чересчур затягивается. – Я имею право отдохнуть, подумать, собраться с силами, как-то настроиться… Ты сам признал, что отбираешь у меня… все, – выдыхает с нарастающей паникой. – Я должна свыкнуться, подготовиться… Я просто…
– Давай так, – обрывая этот поток, делаю знак официанту. – Принесите девушке воды, – коротко прошу, толком не взглянув на подошедшего парня. Фокусируюсь на Полине исключительно. И едва официант уходит, слегка усиливая давление, даю добро на своих условиях: – Ты поедешь. Через две недели.
– Почему через две? Что сейчас?
– Будешь приходить в зал, ресторан, парк, ко мне домой, – перебираю места без определенного плана. – Везде, куда я скажу.
Полина хмыкает и качает головой.
– Куда ты скажешь… – повторяет с каким-то недовольством. – В чем твоя проблема, Тихомиров? Почему ты не говоришь «будем встречаться», а используешь этот повелительный тон с односторонней формой глагола «будешь»?