Елена Тодорова – Люби меня (страница 51)
Отворачиваясь, спокойно натягиваю футболку.
– Заметь, перед игрой я это дерьмо не ворошил.
Ну да, дождался, пока останемся в раздевалке вдвоем.
– Сам ты дерьмо, – резко бросаю, еще до того, как смотрю этому клоуну в рожу.
Тоха, пихнув язык под верхнюю губу, агрессивно ее оттопыривает. Смотрит при этом из-подо лба. И всем своим видом играет роль того отморозка, который провоцирует драку.
Я бы с удовольствием ему вмазал. Только потому, что он, как обычно, мастерски разгребает горящую в глубинах моего нутра тревогу.
Но понимаю ведь, что позже остыну и пожалею. А потому говорю то, что должен.
– У нас с Соней все серьезно теперь. Так что кончай гнать.
– О как! – выдает на самом деле почти равнодушно. И сразу после этого впивается мне в душу взглядом. – Неужели ты это признал? Мне радоваться или рыдать?
– Отъебаться, сказал же, – снова закипаю я.
– Уже вскрыл ее?
– Это не твое, на хрен, дело!
– Вскрой. Если бы Чара Лизку жахнул, все бы быстро прошло. И не было бы в конце так больно, – выдает авторитетно с интонациями какого-то, блядь, блогера-инфоцыгана. – Гештальт, бро, закрывать надо своевременно.
– Да откуда ты знаешь, трахал он ее или нет?! Или ты реально думаешь, что тебе кто-то такие вещи докладывать должен? – расхожусь я, треская на эмоциях дверцей железного шкафчика так, что в ушах звоном фонит. – Секс, боль, любовь… Это, мать твою, не всегда связано. Бывает нормально. Эксперт, блядь.
Тоху мой радиационный выброс не особо впечатляет. Непробиваемый индюк скрещивает руки на грудачине и нагло закатывает глаза.
– О, да ты, родной мой, как я погляжу, уже конкретно так ебу дал…
– Ну, дал, и че? – больше отрицать смысла не вижу.
Шатохин сощуривается. В очередной раз взглядом душу мне потрошит. Не знаю, какие, к черту, выводы делает, но спустя долгую паузу совершенно другим, будто сдавленным, тоном задает один-единственный вопрос:
– Не страшно?
То, что Тоха так неожиданно обнажает всю свою суть, толкает меня отставить собственные щиты и маски. Натужно перевожу дыхание, опускаю взгляд, а когда вскидываю его обратно на напряженно ожидающего моей кончины друга, глухо и поразительно искренне признаю:
– Страшно, – чтобы не удавиться первым же глотком воздуха, беру паузу. Вдыхаю и откидываю голову, пока затылок не прочесывает холодный металл шкафчика. Глядя на люминесцентные лампы, медленно моргаю. За ребрами ураган эмоций закручивает. То, что я уже научился понимать. И то, что до сих пор отказывался осознавать. – Страшно, конечно, – с хрипом усиливаю собственное принятие. – Страшно, что с кем-то другим она будет, – допираю, как мне кажется, основное.
Остальные страхи по сравнению с этим ощущаются мелкими искрами, которые больше не способны подорвать меня на основательные действия.
– Так, значит… Прям страшно, что с другим… Прям страшно, пиздец… – отзывается Тоха едва слышно. – Ну, я видел. По верхам понимал. Просто… Хрен знает… – странное дело, но он путается в словах, будто испытывает столь же сильное волнение, как и я. – Ты уже влюблен, да?
Освещение вдруг становится режущим и слепящим, а воздух тяжелым для вдоха, как на вершине горы. Да уж, еблан на Монблан.
Сглатываю. Судорожно вдыхаю. Надсадно выдыхаю. Моргаю чаще.
– Нет, Тох… Это не любовь. Это другое. Сильнее. Я без нее не могу.
***
Домой заезжаю, только чтобы переодеться. Однако Мирослава с порога с долбаным жульеном привязывается. Трясется вся, едва слезы не льет, что мать ее сожрет, если я не пожру – такая вот, блядь, злоебучая тавтология.
– Да не голоден я, – отмахиваюсь до последнего. – Скажи, что поел, а сама домой забирай. Своих покормишь.
– Вы что? – задыхаясь, за сердце хватается. – Людмила Владимировна меня через секунду раскусит! И говорить что-либо бесполезно будет…
– Блядь… – раздраженно роняю я. – Жульен в булке?
– Естественно, – расплывается в знакомой мне с детства улыбке. – Как вы любите.
– Ладно. Накрывай по-быстрому. Я переоденусь и спущусь.
Так и получается, что в клуб, где Соня празднует с друзьями свой день рождения, я приезжаю значительно позже того времени, к которому планировал появиться. Вхожу в здание, и меня вдруг накрывает сумасшедшими волнами воспоминаний.
Не сразу понимаю, почему ощущения и эмоции, которые тогда пережил и, казалось бы, забыл, всплывают сейчас с такой точностью. Иду к основному залу, упорно отрицая, что снова все это чувствую.
Музыка… Вот в чем суть. Я, мать вашу, могу поклясться, что не запомнил трек, который играл на вечеринке у Фили, где я впервые оказался так близко к священному, блядь, божеству по имени Соня Богданова, где я впервые вступил с ней в запретный контакт, где я впервые к ней прикоснулся… Не запоминал, конечно. Я же не романтик-пиздострадатель, в конце концов. Сука, ладно, просто не настолько. Точно не настолько! Но сейчас, когда меня окутывает теми же ритмами, мозг самопроизвольно какую-то странную информацию открывает.
Год прошел… Мать вашу, год.
Какого хрена у меня дух выбивает?