Елена Тодорова – Хочу тебя испортить (страница 19)
– Если бы могла, я бы тебя разорвала!
В ответ доносится лишь его сипловатый смех. То ли в попытках приглушить этот хриплый вибрирующий звук, то ли по другим неизвестным мне причинам… Кирилл вдруг прижимается губами к моей шее чуть ниже линии роста волос. Прижимается и на мгновение замирает. Меня же словно током пробивает. По всему телу летят колючие и горячие мурашки. Рефлекторно дергаюсь, а он… Бойко делает глубокий вдох, который я ощущаю физически. Что за животные повадки? Зачем он нюхает меня, будто я какой-то безмозглый деликатес в его пищевой цепочке? Наглая беспардонная зверюга!
Меня дико трясет. Внутренности скручивает жгучим узлом. Грудные мышцы простреливает огненной судорогой.
– Я тебя ненавижу! – спешу сообщить, хоть Бойко и плевать на это.
Небо над нами прорезает кривой и трескучей вспышкой света. И я замираю за секунду до того, как воздух пробивает жуткий грохот грома. Кто-то свыше словно намеренно усиливает мои слова. Только я сама до ужаса боюсь грозы. Тем более, когда нахожусь далеко от укрытия.
– Испугалась, ракушка, м?
Мало того, что меня безостановочно колотит мелкой выразительной дрожью, Кирилл, конечно же, чувствует, когда я вздрагиваю от звуков грома.
– Бойко, Чарушин, Фильфиневич, Георгиев, Шатохин! Я знаю, что это вы, – врывается в затянувшуюся тишину приглушенный голос профессора Курочкина. Краем глаза вижу, как ходит ходуном палатка, в которой он спал. Но выйти Виктор Степанович не может. Эти дикари, должно быть, сделали что-то с замком. – Одумайтесь! Одумайтесь, не создавайте себе проблемы. Не усугубляйте своего и без того шаткого положения. Вы поступаете очень опрометчиво…
Никто не собирается реагировать на его увещевания. По крайней мере, не так, как рассчитывает профессор. Парни переглядываются и бессовестно ржут.
– Что вам от нас надо?
– А вот это правильный вопрос, Центурион. Сейчас мы снимем небольшой фильм и уедем, – вкрадчиво проговаривает Бойко. Только после этих слов замечаю, что Фильфиневич снимает все происходящее на телефон. – Ты в главной роли.
Конечно же, после этих слов меня снова бросает в жар. Я задыхаюсь. Новый вдох попросту не способна сделать. Кирилл это улавливает. И продолжает в своей обыкновенной, иронично-придурковатой манере:
– Дыши, Вареник. Еще один обморок нам ни к чему.
– Я тебя ненавижу, – повторяю единственное, на что у меня хватает сил.
– Это хорошо, – заключает братец и вдруг отпускает меня.
Отпускает, чтобы водрузить мне на голову шлем с поперечным перьевым гребнем. Это я уже вижу в его глазах. Он смотрит на меня… Не понимаю, за что он меня так ненавидит? Не понимаю, зачем смотреть так долго и так пристально на того, кого ты на дух не выносишь?
Поджимая дрожащие губы, решительно отражаю этот взгляд. Стискиваю кулаки, пока ногти не врезаются в кожу. Громко и бурно дышу. Но шлем этот сбросить не пытаюсь. В голове, будто вспышка, мелькает догадка.
– Значит… Ты преодолел почти девяносто километров, чтобы по-быстрому сделать мне гадость?
Очередной грохот грома принимаю отстраненно. Вздрагиваю, ощущая первые тяжелые капли. Они быстро просачиваются сквозь фланелевую пижаму и жалят мое тело холодом. Только голова и защищена – спасибо братцу! Трясусь, но не отвожу от него взгляда.
Он тоже продолжает смотреть на меня.
– Я знаю, зачем ты это делаешь.
Едва я оставляю это заявление, Бойко как будто теряется. Несколько секунд, но не заметить невозможно. Что-то мелькает в его расширяющихся зрачках… Какое-то чувство, распознать которое у меня не получается. Кирилл сглатывает и, приоткрывая губы, вдыхает, словно та же функция через нос ему недоступна. Или он о ней забывает.
– Говоришь, хорошо, что я тебя ненавижу? Хочешь, чтобы ненавидела еще больше, да? – выдвигаю свою теорию, испытывая большую уверенность, чем во время доклада на последнем семинаре по философии. – Ради этого стараешься? Так я тебе помогу.
Стоит мне это произнести, дождь, будто утратив робость, обрушивается на нас стеной.
– Хватит болтать, – выпаливает, глотая потоки воды и отплевываясь. – Варя бла-бла-бла, блядь… Хватит!
– Я очень сильно тебя ненавижу! Очень-очень сильно! – кричу, так же захлебываясь дождем. – С сегодняшнего дня разрешаю и тебе… Разрешаю себя ненавидеть! Не буду больше… – паузу делаю только потому, что разразившаяся буря не позволяет говорить на одном дыхании. Мало того, что без конца осадки в рот летят, так еще зубы от холода стучат. – Не буду больше пытаться с тобой подружиться!
– Отлично!
Довольным он не выглядит. Напротив, рявкает яростнее обычного. И губы кривит, словно ему на меня даже смотреть противно.
Козлина!
– Я готова, – решительно выпаливаю, поворачиваясь к Фильфиневичу. Этот придурок, к слову, уже стоит под зонтом. Вот из всей пятерки только он мог на выходе из дома прихватить этот пафосный в его случае аксессуар. Чертов пижон! – Что мне говорить? – смотрю уже не на него, а прямо в камеру.
Вопрос и моя готовность исполнять их требования явно приводят зарвавшихся мажоров в шок. Рассчитывали, что я буду плакать и умолять меня отпустить? Черта с два!
– Давай… Давай что-нибудь прикольное, – молотит Фильфиневич, старательно регулируя какие-то настройки съемки. – Стань перед своей ордой и зачитай какую-то центурионовскую фишку!
– Может, харэ? – вмешивается неожиданно Чарушин.
Обращаю на него взгляд и подавляю в себе рвущееся желание заплакать. Как ребенок, вдыхаю и замираю. Губы жую, так боюсь сорваться.
– Дождь хреначит, как из ведра, – перекрикивая бурю, сообщает Артем Кириллу, словно тот сам не видит и не чувствует. Только он может все это остановить. – Они все заболеют. Пошутили, и хватит!
– Нет, не хватит, – жестко и как-то оглушающе мрачно высекает братец. – Пусть исполняет, раз такая борзая, – переводит взгляд на меня. И дожимает со всей жестокостью: – Давай, Центурион. Сама вызвалась. Не умеешь уступать, – еще и предъявы мне какие-то кидает. Словно я сама это придумала… Будто рассчитывал, что я его упрашивать стану… Глядя на меня сейчас, хмурится, пока между бровей не образуются борозды. Стискивая челюсти, кривит губы. – Заводи хоровод, и поедем домой.
– Я… с тобой… никуда… не поеду… – выдыхаю медленно с внушительными паузами. Сглатываю и прочищаю горло. Смотрю на коленопреклонённых и насквозь промокших ребят. Что-то внутри себя ломаю, но приоткрываю губы и затягиваю единственное, что сейчас приходит в голову – национальный гимн.
Ни на что не рассчитываю, просто хочу как можно скорее остановить это показательное измывательство. Но мои ребята один за другим поднимают головы и принимаются подпевать, пока на поляне, которую, кажется, природа сегодня решила вместе с крепостью смыть в бушующий за обрывом лиман, не образуется громкий, четкий и дружный хор голосов.
Глава 17
Только закрываю микроволновку, из-за угла выползает Любомирова. Сердце тотчас, словно у какого-то конченого чмошника, волну повышенного стресса ловит. Выдает странный кульбит и, раскидывая по телу кипучую кровь, дико топит в ребра.
Как же меня заебала эта сраная хрень!
– Да, мам, уже зашла на кухню… Поем, угу… – пищит в трубу Центурион и настороженно замирает при виде меня. Хлопает ресницами, будто рассчитывает, что я с помощью этой бесячей манипуляции, на хрен, исчезну. – Да, хорошо, мам. Помню я про лекарства. Позвоню. Пока.
Отключившись, нервно дергает подбородком и высокомерно задирает нос.
– Ну че, геройка, довыеживалась? – намеренно грубо поддеваю я ее, прежде чем сесть за стол. – Сопли теперь по дому тягаешь. Центурион, бля.
– А тебя, я смотрю, прям за живое задело, что я с тобой, придурком, домой тогда не поехала? – тем самым полуписклявым сипом рубит в ответ Любомирова.
И чихает, как чертов котенок.
– Да мне вообще по боку, – кидаю на чересчур высоких нотах. С опозданием понимая это, поспешно выравниваю тон: – Вот вообще. Похрен.
Она, видимо, хочет задвинуть что-то крайне остроумное, но вместо этого снова чихает.
– О, Боже… – стонет в платок. Вздыхает и снова поднимает на меня воспаленные глаза. – О, Боже…
В груди что-то клинит. Кровь со всего тела стремительно сливается в пах.
– Можно просто Бойка, – рыкаю с явным перерасчетом грубости.
– Спасибо, что разрешил, – язвит в ответ Любомирова. – Бойко.
– Пиздец, ты такая зануда, что даже фамилию мою правильно по буквам выговариваешь.
– А что, у тебя самого с этим какие-то проблемы?
Вот не может меня не бесить!
– Выровняй тон, букаха, – выдаю первое предупреждение. Первое, потому что, мать вашу, знаю, что она не успокоится. – Не у меня проблемы. У всех остальных.
– Так ты на лбу напиши. По буквам.
– Смешно, аж скулы сводит.
– Угу. Кстати, а почему ты не на парах?
– Еще я перед тобой, блядь, не отчитывался, когда мне и где находиться! Я, между прочим, в отличие от тебя, у себя дома.
Она больше ничего не говорит. Некоторое время еще смотрит на меня. Да как смотрит! Мерцающим омутом какую-то токсичную хрень транслирует, будто я ей, понимаете ли, что-то должен.
Сука, воздух в глотке застревает. За грудиной какое-то разбалансированное колесо со свистом все живое расфигачивает.
– Полегче, давай, – раздувая ноздри, наглядно демонстрирую, что ее эмоции мне на хрен не упали. – У меня сегодня день милосердия. Присядь и тихо поешь, коза.