Елена Тодорова – Это всё ты (страница 86)

На лица Нечаева играют желваки.

Слышу, как он совершает вдох. Слышу, как сглатывает. Слышу, как со скрипом прочищает горло.

Замечаю и то, как задирает он подбородок. Как напрягаются его руки. Как сжимаются в кулаки кисти.

Похоже… Похоже, он сдерживается, чтобы не прикоснуться ко мне.

– Я не мог прочитать. Но я приехал. Ради тебя, – шепчет, наконец, поражая не только хрипотой в голосе, но и виляющими нотками надрыва. – Ради тебя здесь, Ю.

«Десантник бежит сначала сколько может, а затем – сколько нужно…» – вспоминаю именно эти слова, потому что сейчас кажется, что он с порванными связками бежит.

Ума не приложу, откуда эта ассоциация, но тело перетряхивает. А через пару секунд наливает усталостью и дикой истомой.

– Я счастлива, что ты здесь… – растягиваю еле уловимым шепотом.

Обхватываю себя руками. Оглаживаю плечи, но не потому, что холодно. Напротив, ломит мышцы от пульсирующего жара.

Пошатываюсь.

И Ян… Он вдруг делает шаг вперед. Чувствую сначала ягодицами его твердый пах, а затем и спиной – каменный торс.

– Ах… – не могу сдержать этот звук.

Покачиваясь, вцепляюсь пальцами в подоконник. А потом замираю и натужно восстанавливаю циркуляцию легких.

Ян не двигается, но дышит так же затрудненно, как и я.

То, что позади нас не только Свят находится, но и мои родители, конечно, пугает. Однако вместе с тем, к моему горячему стыду, и обостряет эту близость.

– И… Что теперь?

Он ведь сказал не говорить о любви… С такой болью и отчаянием кричал… Как мне зашить те порезы, которые нехотя на его сердце оставила?

– Я-я-ян… Что теперь, Ян?..

Он поднимает руку и опускает ее на мои побелевшие пальцы.

– А чего бы ты сама хотела, Ю?

Охватившее меня удушье становится исключительно бурным, но я не могу ускользнуть. Не тогда, когда Ян начинает гладить и растирать кожу моей кисти, напоминая, как этот контакт и эти движения для нас важны.

– Мы… Будем снова дружить? – предполагаю, не потому что сама этого хочу, а потому что пытаюсь нащупать ту дорожку, которая в этой сложной ситуации остается доступной.

«Только бы не разлучаться… Только не это!» – молю мысленно.

– На хрен дружбу, Ю, – толкает Ян горячо. – Я хочу настоящие отношения. Те, в которых ты не будешь писать другому о гребаной любви, даже если это, блядь, близкий для нас обоих человек. Не смей, поняла меня?! Даже сейчас, когда остаешься рядом, чтобы поддержать... НЕ. СМЕЙ. Забудь это чертово слово! Поняла?!

Дрожь в моем теле становится сильнее. Что-то гремит и звенит внутри. Отзывается тем же надрывом, который выдает сейчас своим рваным шепотом Ян. Он будто мою душу до дна выпивает. А потом… Разбивает сосуд, в котором она долгие годы пряталась.

– Ты меня поняла, Ю?!

– Поняла.

– Я хочу тебя, – высекает уверенно, напористо и требовательно. – Так, как ты сказала, когда говорила о характере своих чувств… Как мужчина женщину, Ю. Так я тебя хочу. И никак иначе. Ясно тебе? Безраздельно! Это никакая не дружба, на хрен! В этих рамках невозможны отношения на троих, понимаешь? Только ты и я. Потому что ты… – его дыхание срывается, а между словами возникает пауза. Убираю руку, он слегка отстраняется, но все же заканчивает, вызывая у меня сумасшедшее головокружение: – Ты моя, Ю!

Нечаев отходит, и лишь тогда я улавливаю приближающиеся шаги.

На стрессе резко прихожу в себя. Судорожно восстанавливаю дыхание и оборачиваюсь точно в тот момент, когда рядом оказывается Свят.

Резанув по нам с Яном встревоженным взглядом, он заставляет мое сердце сжаться с такой силой, что глаза слезятся.

«Прости!» – кричу я мысленно.

Но вслух никто ничего не говорит. Молчание задерживается. Взгляды в треугольнике мечутся, привнося сокрушительный градус в созданную нами же напряженную тишину.

В какой-то момент кажется, что Свят догадывается... Это пугает до ужаса. И вместе с тем, измотанная переживаниями, я улавливаю крохотную тень облегчения.

Но…

Все проходит, когда Святослав прочищает горло, улыбается и сообщает:

– Папа пришел в себя.

– Слава Богу! – восклицаю я, ощущая, как из глаз все-таки проливаются слезы расплескавшихся переживаний.

– Да, – улыбается шире. Потом вдруг хмурится, коротко закашливается и, наконец, сипит: – Сильно обнадеживающих прогнозов врачи пока не дают. Папа остается в реанимации.

– Понимаю… – шепчу я невпопад.

– Мама успокоилась, – продолжает, слегка краснея. – Переночует здесь… Взяли для папы комфортные двухместные апартаменты… Когда ему станет лучше, сразу переведут… А мы можем ехать.

Едва он это говорит, замечаю своих родителей. И то, как они успевают окатить Яна презрением.

– Пойдем, Ангел, – улыбается мама натянуто.

– Валерия Ивановна, Алексей Николаевич, – выговаривает Свят с почтением, а мне вдруг становится зябко. – Я бы хотел попросить, чтобы вы позволили Юнии переночевать сегодня у меня.

Первое, что я улавливаю – реакцию Яна. Сжав руки в кулаки, он скрипит зубами.

Прыжок, который совершает мое сердце, явно тянет на рекорд Гиннесса. Я задыхаюсь и глупо улыбаюсь, когда Свят берет меня за руку.

Утешает тот факт, что лица обоих моих родителей выражают растерянность.

– Это исключено, – бормочет папа, с трудом скрывая недовольство.

«Фух… Слава Богу!»

Украдкой смотрю на Яна. И в этот момент сталкиваюсь с такой свирепой силой, что мир вокруг начинает вращаться. Опуская взгляд, приказываю себе больше так опрометчиво не действовать, как бы неумолимо не тянуло. Нельзя. Потеряю равновесие.

– Пожалуйста, Алексей Николаевич, – настаивает для нас всех неожиданно Свят. – Мы давно не виделись. Я получил увольнительную всего на неделю, но это считается длительным освобождением. В следующий раз неизвестно, когда отпустят. Да и… Я, честно признаться, не выдержу эту ночь в одиночку. Мне, так и быть, признаю, как есть, очень нужна поддержка.

Сказать, что я в шоке… Это не сказать ничего!

Смотрю на папу и незаметно мотаю головой. Впервые при взгляде на Свята он выглядит так, словно вот-вот взорвется. У мамы же и вовсе вид, словно она готова лишиться сознания.

– Я все понимаю, сынок, – цедит папа. – Можете погулять дольше. Но в полночь Юния должна быть дома. И это мое последнее слово.

Тут уже понятно, что спорить бесполезно.

– Спасибо, – благодарит Усманов, скрывая истинное недовольство.

Папа ничего не отвечает. Даже не прощается.

Вместо того смотрит на меня. С укором, будто в просьбе Святослава есть моя вина.

«Это не я…» – беспомощно мотаю головой.

Естественно, в груди сходу целая буря переживаний проносится. В этом урагане и страх, и стыд, и негодование, и неприятие, и обида, и желание загладить то, что вызвало у папы разочарование. Любым путем загладить! Только бы не смотрел так… Словно и любить меня больше не за что.

– Телефон заряжен? – бурчит папа.

– Да, – спешно отзываюсь я.

– Будь на связи, – приказывая, зачем-то постукивает по циферблату наручных часов. А потом и перед моим носом указательным пальцем трясет. – Чтобы не дай Бог… – чеканит жестко. Я киваю быстрее, чем он уточняет: – Поняла меня?

– Конечно, папа.

Мама гладит меня по плечу. Задерживая руку, ласково улыбается.