Елена Тодорова – Это всё ты (страница 43)

– Я называю, Ян. Я! – рявкает Свят так, что этот ор от стен гаража отбивается. – Она моя девушка! Моя!

– А я разве против?.. – хмыкаю на автомате.

Будто не я ночью ходил на ту гребаную спортивную площадку, чтобы признаться этой девушке в любви.

Срать мне было в тот момент на Усманова.

Я понял, что глубоко небезразличен Ю. Она выдала себя! Осознавая это, я шел на встречу с ней пьяный от чувств.

Но Юния не появилась.

Телефон разрядился и вырубился еще по дороге, когда я писал, не успев отправить, что иду к ней. Тормознул прохожего, попросил позвонить… И услышал механическое, что абонент находится вне зоны доступа.

Ощущая себя как никогда беспомощным, проторчал на площадке до рассвета. Все это время прокручивал на повторе все последние события. В груди и в животе так пекло и крутило, что на ногах стоять не мог. Согнувшись на скамейке, травил себя этими странными ощущениями. То взлетал в райскую высь, то падал в адскую бездну.

Потом еще пару кругов около ее дома навернул. Бесполезно. А подняться не решился. Не хотел создавать Ю проблемы с родителями.

И что по приходу домой? Пару часов отоспался, и снова Свят меня мордой об реальность разбил.

– Юнии вчера было очень плохо, – рубит Свят, явно обвиняя в том меня. – Она впервые мне солгала. Не смогла рассказать о тебе. Ты же сам знаешь, какая она жалостливая, мягкая и ранимая… И ты знаешь, что ей запрещают с тобой общаться! Так какого ебаного хера ты полез к ней?! Я могу понять, почему она приняла твою компанию и помощь. Юния не умеет обижать людей. Оттолкнуть тебя не могла. Кроме того… Ей в тот момент было непросто в новом обществе без меня. А ты – это ее воспоминания обо мне и о том времени, когда все было спокойно. Тебе-то похуй! А она обманывается, привязывается, врет близким и разрывается от чувства вины! Ты это, мать твою, понимаешь?! – оглушая словами, толкает в грудак, где до того все сжалось, что только этого удара достаточно, чтобы случился разрыв и кровоизлияние. – Понимаешь!

Взревев от боли, сгребаю в кулаки чертов свитер у него на груди. Намереваюсь ударить. Но не бью… Конечно, не бью. Просто отшвыриваю от себя.

– Херню несешь, – все, что могу выдавить.

Пройдясь по комнате, якобы спокойно опускаюсь на диван. Разваливаясь, закидываю руку на спинку. Смотрю на напряженного Свята и ухмыляюсь.

– В чем херня, блядь?

– Да хотя бы в том, что выворачиваешь все так, словно я ей, блядь, навязывался!

Ощущаю ебучее злорадство, когда вижу в темных глазах Усманова сомнения. Мгновение, но все же.

– А не надо навязываться, – хрипит Свят. – Это же Юния. Будем откровенны, Нечай, ей тебя жаль. Она долго переживала из-за того, что не смогла тебя поддержать после ареста отца.

И тут я, на хрен, взлетаю на воздух, как чертов химзавод. Подскакиваю с дивана с той же скоростью.

– Пошел ты на хуй, ясно?! Вместе со своей Филатовой!

Первым покидаю гараж. Сажусь в машину и уезжаю. Пока проезжаю город, кажется, полжизни теряю – столько сил уходит на то, чтобы сдерживать распад внутри. И лишь добравшись до места, в котором уже доводилось выплескивать самые худшие свои эмоции, ору. Ору до хрипа.

– Левее, – гаркаю, когда Ю замирает у штрафной перед мячом.

– Может, сам ударишь? – толкает она сердито и крайне взволнованно.

Когда улавливаю последнее, от живота к груди простреливают судороги гребаного трепета.

– Не огрызайся, а слушай, что говорю, – толкаю так же резко. И напоминаю главное: – На смешанных тренировках я твой капитан.

Ю замолкает. Опуская взгляд, стискивает челюсти.

Но…

Она, блядь, не перемещается. Намеревается бить с позиции, которую отстаивает чисто наперекор мне.

– Твою мать… – роняю на выдохе, вынуждая ее вздрогнуть.

Рассекая поле, подхожу к Филатовой и, поддавшись какому-то ебаному порыву… Я, блядь, шлепаю ладонью по ее оттопыренной заднице, прежде чем соображаю, что и с кем делаю.

Шокированный вздох Ю не выдает и сотой доли моего, мать вашу, собственного потрясения. Окружающая нас толпа ржет. Я же, осознавая, что не могу сейчас встретиться с Филатовой взглядом, просто продолжаю играть роль ублюдка. Освистав ее, с долбаным смехом, блокируя разворот – кладу ладони на бедра и силой смещаю на нужную позицию.

– Вот отсюда можно задать хорошую траекторию, – хриплю Ю в макушку.

Треплющий ее волосы ветер заставляет меня задыхаться. Грудь с таким накалом раздувается, что в глазах горячо и влажно становится.

Ю молчит. Затаившись, даже не двигается.

А я понимаю, что не могу от нее отойти.

Делаю еще шаг, чтобы прижаться вплотную. Принимаю на свое окаменевшее тело все ее изгибы, и за ребрами стартует бесовское светопреставление.

Веки падают, но стон сдерживаю.

Вместо него толкаю вопрос, ответ на который расставил бы все точки.

– Из-за чего ты со мной дружить перестала?

Ю продолжает хранить молчание. Только дышит так, что кажется, с секунды на секунду попросту отключится.

– Оставь Недотрогу, Нечай! – горланит со смехом Мадина, которой не посчастливилось вести с Валидолом и Викой блог про команду. Таскаются теперь за нами на каждую тренировку. – Да она же сейчас отстегнется. Не видишь, что ли? Оставь ангелочка.

Но я крепче впиваюсь в бедра Ю и продолжаю бомбить:

– Из-за Свята? Или из-за Киры?

Она вздрагивает на втором имени. Издав какой-то звук, сердито засаживает мне локтем. Хватаясь за бок, со смехом отступаю.

– Понял, – сиплю, беззаботно отмеряя, как за грудиной убийственно расходится сердце.

Юния выполняет успешный удар. С улыбкой прослеживаю полет мяча. Подмигиваю, когда оборачивается ко мне. Она, конечно же, не отвечает. Краснея, убегает подальше.

– Покатаемся? – предлагаю после тренировки.

В ответ получаю уже набивший оскомину игнор.

Но проехаться Ю со мной все же приходится. И даже больше, чем просто проехаться. Настолько больше, что я сам охреневаю.

В четверг перед очередной выездной игрой мужской сборной выясняется, что третьекурсница, которая обычно исполняет гимн нашего универа и еще какое-то подбадривающее нашу команду фуфлище, слегла с ангиной.

– Филатова хорошо поет, – выдаю я тренерскому составу. – Она бы точно справилась.

Безугленко ничего не говорит. Прищурившись, провожает якобы беззаботного меня задумчивым взглядом. И на том все.

Однако уже в пятницу утром ко мне подлетает всполошенная Ю.

– Зачем ты сказал?

– Потому что ты сама никогда бы не вызвалась, – ухмыляясь, нагло ее разглядываю.

– Конечно же, не вызвалась бы! Зачем мне это?

– Петь на весь стадион? Ну не знаю… – протягиваю со смехом, прекрасно понимаю, что ей это понравится.

– Родители не пустят меня черте куда с ночевкой!

– А ты скажи, что это скажется положительно на твоем статусе в универе.

– Ты… Ты… – запинаясь, не может подобрать слов.

Откидывая голову, ржу, будто мне, сука, реально весело.

А затем, наклоняясь к ней, ловлю прядку волос, золотистый тон которых уже, мать вашу, могу отличить от сотни других…

– Ты тоже что-то с чем-то, Ю… – толкаю хрипом. Дунув на нежную кожу щеки, дожидаюсь мурашек. А увидев, касаюсь их в самом, блядь, невинном поцелуе, который у меня когда-либо был. – Чума, – припечатываю напоследок.

Игнорируя, но запоминая все охренительно-будоражащие реакции Ю, заставляю себя уйти.

29