Елена Тодорова – Это всё ты (страница 30)
Это, знаете ли, как наступить на оголенный провод. Прошивает разрядами снизу вверх так мощно, что в глазах моментально тухнет. А следом загорается красным свечением.
Губы – на шею. Язык – на тарахтящий пульс. Хлесткий удар. Звериный укус. Свирепый засос.
Вот это, мать вашу, аттракцион. Чума. Моя чума.
Только вот…. Удовольствие утекает горячим песком между пальцев, когда Ю дергается и ожидаемо долбит меня ладонями в грудак.
Закидывая ее задницу на парту, предусмотрительно ржу.
Мне типа весело. Ага. Пиздец. Я просто так развлекаюсь.
Судя по взгляду, даже Ю в это сейчас не верит. Таращится, как на чудовище.
– У тебя остановилась фонограмма? – дразню хрипом, продолжая посмеиваться, сука, как торчок. – Что там дальше по поводу драк?
– Ян…
– Не отчитывай меня, Ю, – грожу ей, блядь, пальцем. Хотя уверен, что взглядом гораздо больше выдаю. – Это наказуемо.
Она не отвечает.
Спрыгивает с парты и, прижав какую-то хренотень к груди, уносится из аудитории в таком состоянии, словно у нее отказали легкие, искрошились вены и растрескалось сердце.
Пока смотрю ей вслед, у самого все трещит внутри.
Не стоит идти следом за ней. Не сейчас.
Но… Блядь… Я иду.
21
Переставляя ноги, двигаюсь без определенной цели. Перед глазами словно пелена повисла. Вижу реальность в странном свете, словно через монохромные фильтры. Все сливается. Не вызывает реакций. И лишь кадры недавнего инцидента яркими вспышками бомбят сознание, продолжая сокрушать нервную структуру моего организма какими-то аномальными перепадами статического электричества.
Сердце набатом стучит в груди. Это явный сигнал бедствия.
Однако я понятия не имею, чем это чревато, что происходит, и какие меры должна предпринять. Я не могу дать определение состоянию, в котором нахожусь.
У меня шок? Транс?
Но если допустить угнетение нервной системы, могут ли при этом некоторые эмоции достигать крайней формы проявления?
Изумление, страх, возмущение, обида, злость, стыд, вина, отвращение, удовольствие, счастье, печаль, восторг, отчаяние – все это я испытала, когда почувствовала непристойные прикосновения Яна. Все это я проживаю и сейчас.
Судорожно втянув кислород, провожу ладонью по шее, словно это способно унять пульсирующее там жжение.
Зачем? Зачем он так сделал?
Как забыть теперь?
До сих пор ведь сохраняется физическое ощущение не только бесцеремонных и жестких ладоней на ягодицах, но и твердость всего его тела, об которое меня в прямом смысле размазало, когда Нечаев прижался. До сих пор горят безумным волнением его губы на шее. До сих пор его язык выписывает на коже будоражащие влажные узоры. До сих пор острые зубы доставляют боль, нарушают целостность и поражают паралитическим ядом находящиеся там нервные волокна. До сих пор резонирует по телу током животное действие, которое было направлено на то, чтобы высосать из меня всю энергию.
И я бы хотела сказать, что этот разряд опустошил меня досуха. Но, к моему величайшему потрясению, это не может быть правдой. Потому что, когда Ян творил весь этот беспредел, внутри меня возникли новые и слишком явные, чтобы их проигнорировать, ощущения. Жар из груди скатился в низ моего живота и, пройдя некую трансформацию, наполнил его ноющей тяжестью. Я оцепенела, почувствовав, как замедлилось и практически исчезло мое дыхание. Но это не спасло организм от последующего взрыва – показалось, что мое туловище – канистра с бензином, в которую вместе с запахом дыма от Яна бросили недокуренную сигарету. Я вспыхнула, как новогодний салют, и рассыпалась на тысячи искр. И ладно бы, на этом все закончилось… Но нет. Синхронно со свирепыми потягиваниями, которые совершал его рот на моей шее, я ощутила шокирующие потягивания между своих ног. Ухватилась за плечи Яна, когда почувствовала горячую влагу и дичайшую пульсацию, будто там, в промежности, приземлилось мое разбившееся, но несдающееся сердце.
Естественно, что подобное привело меня в ужас, заставив оттолкнуть Нечаева, а затем и вовсе сбежать.
Биение между ног почти стихает. Только вот бесстыдная влажность остается, даже когда я оказываюсь на улице и пересекаю двор. Нестерпимо сильно хочется помыться. Тогда об этих грязных ощущениях можно будет забыть. Но не бежать ведь среди дня в душевые.
Домой тоже не уехать. У нас еще два семинарских, на одном из которых я должна представить реферат.
Проживая свой личный армагеддон, не придумываю ничего лучше, как спрятаться. Словно зверек, ищущий уединение, чтобы залечить раны, забегаю под желто-оранжевые кроны деревьев и ныряю за высокие кусты все еще зеленого чубушника.
Часто сидим в этом месте на большой перемене с Викой и Валиком, но сейчас, во время лекции, здесь никого. На это я и уповала. Вероятно, не одна Мадина считает этот закуток пристанищем неудачников.
Опускаюсь на скамейку и… Ощутив ту самую влажность на трусиках, срываюсь на слезы.
Непереносимый стыд и невыразимая печаль берут в оцепление психическую систему, вызывая у меня удушающее желание умереть.
Брошенный рядом телефон вибрирует. Смотрю на экран и вижу имя Свята.
Захлебываясь какой-то глубинной виной, еще горше плачу.
И вдруг…
Услышав сбоку от себя шорох, вздрагиваю и резко прекращаю рыдать. Повернув голову, молниеносно ловлю убийственную аритмию.
Зачем?..
Мне и без того плохо.
Стремительный выплеск адреналина свидетельствует о запредельном уровне испытываемого мной стресса. Вот и все. Вены свивает узлами. А после неосторожного вдоха распирает этой гормональной ширкой с такой пугающей и болезненной силой, что хочется снова завыть.
Закусывая губы, позволяю слезам стекать по щекам.
Глаза Яна, как ни удивительно, отражают то же несчастье, которое переживаю сейчас я. Сдвигая брови, он морщит лоб до глубоких складок. Сжимает губы и, слегка выпячивая их, гоняет из стороны в сторону, как человек, который пытается сдержать улыбку. Но, судя по тому, как странно Нечаев при этом кривится, это все же не улыбка... Отрывисто втягивая носом воздух, он отклоняется назад и на мгновение отворачивается.
Не сразу замечаю, когда поток слез заканчивается. Непрерывно слежу за тем, что делает Ян. Пока он вставляет в рот сигарету и, опускаясь рядом со мной на скамейку, подкуривает, отчего-то не способна дышать.
Вероятно, меня лишает этой возможности сердцебиение. Ведь оно становится быстрее и мощнее. Вцепляясь пальцами в край лавки по сторонам от себя, отчаянно сжимаю бедра и еще более отчаянно всхлипываю.
Эти влага, жар и пульсация доводят меня до безумия.
Почему?! Почему это происходит со мной?
Ян раздвигает ноги шире, подается вперед и, уперев локти в колени, безмятежно курит. А я вновь дышать рядом с ним опасаюсь. Делаю это через раз и зачем-то его разглядываю.
Волосы влажные, торчат в разные стороны. Непонятно, когда успел намочить? Кроме того, из раны на скуле сочится тонкой струйкой и уползает под распахнутый ворот рубашки кровь. Затягиваясь, он склоняет голову набок и тем самым будто нарочито предоставляет мне еще лучший обзор.
Ненавижу себя, и все равно смотрю на то, как пальцы со сбитыми костяшками небрежно удерживают сигарету, на показавшуюся на среднем из них татуировку – каллиграфическим шрифтом там вытянуто слово «воля»… На то, как сжимаются сводящие меня с ума недовольно изогнутые губы… На то, как западают во время затяжки смуглые щеки… На то, как трепещут длинные ресницы… На то, как показывается дым из уголка его скривленного рта…
Содрогаюсь, когда Ян поднимает опущенные до этого веки и пронизывает меня взглядом.
– Почему ты плачешь? – его голос звучит сипло и отстраненно.
Я втягиваю голову в плечи и слегка мотаю ею из стороны в сторону.
Не могу признаться в том, что чувствую. Даже Яну.
Господи, ему особенно!
Вот бы он просто оставил меня в покое!
Не успеваю об этом подумать, как вдруг Нечаев… Выпрямляется, выбрасывает окурок, поворачивается ко мне и седлает скамейку. Издаю короткий жалобный писк, когда он пододвигается совсем близко и, раздвигая колени, обнимает одеревеневшую меня за талию.
– Это была просто шутка, – шелестит мне в ухо. – Дурацкая шутка, признаю. Ничего плохого я тебе не сделаю, обещаю. Прекращай трястись.
Если бы я могла!
Кровь ведь снова бурлит так агрессивно, словно ее заразили. Несется по телу, заставляя страдать от лихорадки. Жарко и зябко до головокружения. До боли. До тошноты.
В голове шумит. За грудиной гремит. Внизу живота мучительная спираль вертится. Между ног пылает и липнет. А еще там, похоже, остался осколок сердца… И его одуряющие сокращения абсолютно автономны, хоть он и пытается подражать основному раздатчику.
Господи Боже мой… Какой же кошмар со мной творится!
– Ю… – выдыхая, Ян скользит по моей щеке губами.