Елена Тодорова – Это всё ты (страница 11)

– Пойдем со мной, – выпаливаю для самого себя неожиданно. – Погоняем в футбол? – исправляюсь.

И задерживая дыхание, жду ответа.

– Но… У нас ведь еще геометрия…

Хорошо.

Возможно, я мог бы тоже остаться.

– А потом?

Смотрю настойчиво. Очевидно, слишком нагло.

– А потом у меня скрипка…

– Ты… – толкаю и замолкаю. Стопоря поток какого-то лютого дерьма, кусаю слизистую там, где уже мясо. И все равно не выдерживаю. – Когда ты уже начнешь делать то, что хочешь сама? Без оглядки на своих предков и… И на своего Свята?!

Закончив, задыхаюсь от нехватки кислорода.

– Я… Не понимаю, почему ты думаешь, что я не хочу того же, что и они? Мне нравится… – лепечет Ю очевидную ахинею.

Приходится прервать, чтобы не двинуться вместе с ней.

– Ладно. Забили. Мне пора.

Она подступает еще на шаг.

– На улице дождь, видел?

– Видел, – бросаю резко.

И выскакиваю под ледяной водопад.

Филатова кружит вокруг меня два дня. Подходит, маячит рядом и, едва взглянув в глаза, линяет. Я ей, конечно, тоже не помогаю.

Еще бы!

Выхожу из себя от этих гребаных дразнилок.

Вот представим, что я животное… А я, блядь, животное. Очень голодный хищник. Добыча сама идет ко мне. Мое сердце замирает, забывая, что я поклялся не бесоебить по Ю и заняться своей долбаной жизнью. Все, на хрен, стынет. Разгорается свирепое предвкушение. Разыгрывается дичайший аппетит. И когда я уже не дышу, Филатова в очередной раз сбегает. Просто, мать вашу, разворачивается и дает по газам.

В пятницу под конец дня снова срываюсь на этом пиздоболе Валике. Но Валик, увы, не валидол – бесоебство мое не снимает. Только мелкую симптоматику. И то на время.

– Че ты, блядь, шароебишься по боковой? Принять нормально не можешь?! Кто тебя вообще сюда пустил? У тебя же обе ноги левые!

Потаскав Андросова за футболку, с силой отталкиваю на сетку. Подхватываю мяч, чтобы влупить со всей дури по воротам. Но едва оборачиваюсь, внутри все обрывается. А потом там же, за грудиной, с фанфарами открывается долбаный парк аттракционов.

Филатова снова идет ко мне.

Я не рассчитывал, что она решится появиться на тренировке. Я, блядь, потерян, как сопля в грязной луже.

– Можем мы… – тараторит она, прежде чем я успеваю вдохнуть. – Может… Может, можем…

– Ну что? – грубо подгоняю я. – Что «может, можем»? Заканчивай!

Ей и раньше, чтобы добиться реакции, надо было дать под хвост. Образно. Сука… Конечно же, образно. От собственных мыслей мне становится до одури душно.

Я даже не сразу замечаю, что моя Ю ожила и завертелась.

– Может, будем дружить, как раньше? – предлагает Филатова, лишая меня дара речи. – Если это, конечно, возможно… Если ты…

Ее глаза расширяются, как перед прыжком с пирса. А затем сужаются. Дыхание становится громче и чаще. Но она больше не пытается его отрегулировать. Ей, как и мне, уже неважно, что подумают все остальные. Но я все равно показываю пацанам, чтобы возвращались к игре, отдаю им мяч и ненавязчиво оттесняю Ю к краю поля.

«Если это, конечно, возможно…»

Это, конечно, невозможно.

Я что, похож на идиота? Или на шизанутого мазохиста?

Я не хочу с ней дружить. На хрен! Мне эта дружба в прошлом все жилы вытянула.

Но…

Голодная псина внутри меня не может не покуситься на выставленные ей под нос объедки: разговоры с Ю, ее улыбки, тренировки, чертова куча времени вместе… Вдвоем. Ведь здесь между нами не будет Свята.

«Прекратить бесоебить. Заняться своей ебаной жизнью», – напоминаю мысленно.

Ты тут не из-за нее… Докажи всем! Докажи себе!

Угу. Обязательно. Именно для этого я и подал документы следом за Филатовой. И приплатил в деканате, чтобы попасть в группу с ней, тоже только ради того, чтобы доказалка толще стала.

– А если… Да? – выдаю едва ли не буром, пряча за грубостью зашкварную радость. Ебать, я счастлив. Ебать… – Надо подумать.

– Подумай, пожалуйста, – добивает Ю. – Я не хочу с тобой конфликтовать. Надо быть взрослыми.

– А ты выросла? – толкаю с провокацией.

Ухмыляюсь, словно вся эта ситуация мне реально ниже шланга. Вертел я ее предложение… Ага.

Юния, хватая ртом воздух, не выдает ни звука. Только краснеет, словно я посмел заметить в ней нечто неприличное. Прям палкой ткнул, блядь, в самое мягкое.

Сука… Не вздумай, Нечай. Не вздумай!

– Как ты собираешься дружить со мной, если ты говорить со мной боишься?

– Мне просто… Нужно к тебе привыкнуть.

Нет, сука, не нужно.

– Только, пожалуйста, не трогай Валика… И… Пусть о нашей дружбе за пределами университета не знают. Не говори Святу, пожалуйста. И родителям моим не показывайся.

И тут я, конечно, подавившись горечью, выдаю жуткий ржач.

Ничего не изменилось. Я по-прежнему дерьмо под ее ногами.

– Свободна, – посылаю не так прямо, как стоило бы, но в интонациях все маты звучат.

Сваливаю первым, только чтобы не видеть эти ее долбоебучие слезы.

10

Какого хрена она продолжает это?!

– Я говорил с Черепениным. Он сказал, что ты нашел Его?

Голос отца, несмотря на свою природную богатырскую силу и ощутимую внушительность, по большей части звучит тихо и мягко. Вытекая из динамиков, плавно заполняет салон машины. Кажется, физически теплом окутывает. Но за грудиной привычно заламывает. Наверное, это можно назвать тоской, которую я не имею права выказывать.

Подворачивая нижнюю губу, с силой ее закусываю. Натужно тяну ноздрями кислород. Так же медленно выдыхаю.

– Не совсем, – выравнивая тон, исключаю любые колебания. Из-за этого звучу несколько сухо, но иначе не получается. – Есть зацепки, где Он может скрываться. Проверяю.

Остановившись перед светофором, бью по поворотнику. Какое-то время слушаю лишь это размеренное тиканье, ведь отец молчит. Прижимая пальцы к губам, неторопливо по ним постукиваю. Спокойно наблюдаю за тем, как пешеходы рассекают темноту.

Картинки тюремной камеры и заключенного в ней отца, которые рисует мозг, уже не вызывают того ужаса, который я испытывал два года назад. Не знаю точно, в чем спасение: вырос ли я за это время, или приспособилась лишь моя психика. Уверен в одном: глухая боль в недрах души, которая вынужденно накинула дополнительные шкуры, не уляжется, пока отец не выйдет на свободу.

– Маме ни слова, – напоминает отец, когда уже сворачиваю с проспекта.

– Обижаешь.