Елена Ткач – Перстень старой колдуньи (страница 5)
Никита достал из нижнего ящика буфета свою копилку, спрятал под полой дубленки, вынес потихоньку на улицу и разбил об пол беседки в соседнем дворе. Смеркалось, непогода сменилась легким морозцем, падал снег… Он собрал рассыпавшиеся монетки и подсчитал — оказалось чуть больше ста тридцати рублей. Порядок! Рассовав деньги по карманам, он кинулся со всех ног к метро. У него было около двух часов. Только бы она была дома!
Возле «Курской» он купил цветы — первый в жизни букет! Это были три хризантемы — золотистые как цвет её волос. Почему-то он подумал, что дарить розы пошло. Все дарят! А у них все будет не как у всех. Ему хватило ещё на маленький флакончик духов, который продавщица, заговорщически подмигнув, обернула в зеленую блестящую фольгу и перевязала красивым бантом.
Как он добрался до дома — Кит не помнил. Ноги сами несли его, а от недавней слабости не осталось следа. Он пулей влетел в подъезд и нос к носу столкнулся с дядей Сережей. Тот взглянул на букет, обернутый в прозрачный целлофан с бантиком и спросил, не меняясь в лице:
— Это мне?
— Э-м-м-м… Н-не совсем, — заикаясь, ответил Кит. Уши и щеки его пылали.
— А-а-а, тогда значит нашей малярше Валечке? Что ж, мудро… продолжал подшучивать несносный Овечкин. — Она за три дня недельную работу сделала — и причем, качественно. Такую самоотверженность следует поощрять. Давай я с тобой поднимусь.
— Э… Нет, не надо.
— Ну, как скажешь, — кивнул Сергей Александрович, отводя взгляд, чтоб Никита не видел как в темных его глазах искрится смех и не принял это на свой счет…
— Дядя Сережа, погодите, — Кит выскочил из подъезда во двор вслед за Овечкиным. — Вы… пожалуйста, не говорите родителям… ну, про это, — он кивком указал на букет.
— Понял, — согласился Овечкин. — Мудро! Что ж, удачи тебе.
И он растворился в поднимавшейся мглистой метели. А Никита с замиранием сердца стал подниматься на лифте. Удивительно, но страха в нем не было. Он только волновался, что не застанет Женю… или Еву? И как все-таки её называть?
Пряча букет за спиной, он позвонил. Дверь открыл невысокий щупленький мужичонка с трехдневной щетиной на впалых щеках. От него несло перегаром. За спиной у него слышался грубый смех, женские взвизги и развязные пьяные голоса — как видно, здесь гуляли вовсю, загодя начав отмечать Новый год.
— О! — покачнувшись, произнес Мужичок. — Т-тебе кого?
— Мне? — переспросил Кит, отшатываясь. — Мне Евгению. Она дома?
— Он-на? Дом-ма, — старательно выговорил небритый и, обернувшись, крикнул. — Же-е-ень! Же-е-е-ня-а-а-а…
Но из-под его руки, опередив зычный зов, вынырнула Женя и, схватив мальчика за руку, втащила в квартиру. Ни слова не говоря и не давая ему опомниться, она потянула его за собой по коридору и втащила в одну из дверей. Это была небольшая уютная комнатка со множеством черно-белых и цветных фотографий, развешанных по стенам.
Ева глядела на него, на букет, широко раскрыв глаза. Наконец Никита справился с волнением и протянул ей цветы.
— Ой! Это мне? — она вспыхнула, взяла цветы, зарылась лицом в эти живые пахучие звездочки и отвернулась. Это было так хорошо, так неожиданно — она не находила слов.
Никита заметил слезы у неё на глазах. И понял, что и для Евы это первый в жизни букет.
— С Новым годом! — только и смог он произнести севшим голосом, — то есть… с наступающим… — и протянул ей коробочку, едва вытянув её из кармана онемевшими пальцами.
— Спасибо, — шепнула она, просияв. И… неловко чмокнула его куда-то в шею, приподнявшись на цыпочки.
Пауза хрусталем зазвенела в ушах. Никита задохнулся и поймал её маленькие холодные ладони в свои. Так стояли они долго, глядя в глаза друг другу, и оказалось, что слова больше им не нужны.
Потом Женя осторожно высвободила свои руки. Вздохнула.
— А мне… мне тебя даже угостить нечем.
— Это ничего, я совсем не голодный, — поспешил успокоить её Никита. А это… это чья комната?
— Соседки. Она сейчас придет. Тут я у неё ночую. Иногда…
— А-а-а… — выдохнул Никита. — А может… поднимемся ко мне? Поглядим как там ремонт?
— Ну, не знаю, — замялась она. — А где ты был? Тебя долго не было…
— Я… уезжал, — отчего-то соврал он и сглотнул. Во рту пересохло. Слушай, как же все-таки тебя зовут? Женя или… Ева?
— А как тебе больше нравится? — застенчиво улыбнулась она, потупившись.
— Наверное Ева. Не знаю — и так и так хорошо!
— Ну тогда и зови меня Евой. Хотя… мама звала меня Евгешей — это было её любимое имя.
— А где твоя мама? — спросил он и тут же пожалел об этом.
— Она умерла, — просто сказала девочка. — Ну что? Пойдем к тебе?
— А тебя отпустят?
— А я никогда и не спрашиваю — просто делаю, что хочу. И потом там не до меня…
И они выскользнули из квартиры, которая напоминала утлую лодочку в девяти балльный шторм — грохот, пьяные выкрики, звон разбитой посуды, магнитофон, орущий на полную мощь…
«Боже, как она живет в этом аду? Да ещё с маленьким братиком…» подумал Никита и решил, что он должен спасти её, забрать отсюда. Правда, как это сделать, пока не знал.
— А как поживает Сомик? — спросил он Еву, поднимаясь по лестнице.
— Нормально. Рука совсем зажила — даже следов не осталось. Эта тетушкина мазь просто диво-дивное, — весело ответила та, шагая вслед за ним через ступеньку.
Он открыл дверь своим ключом и ахнул. Овечкин поистине творил чудеса! Квартира сияла как новая — рабочие доклеивали последние рулоны шелковистых обоев, в ванной сверкал темный кафель и белоснежная новенькая сантехника, а свет розоватых светильников в форме раковин отражался в матовых дверных стеклах… Дворец, да и только!
Ева при виде всего этого великолепия сразу потупилась и как-то вся сжалась. Никита провел её в комнату вслед за собой. На свеженастеленном паркете отпечатались влажные следы снега с его сапог. Ева на цыпочках прошла за ним, как будто боялась ступать по этому новенькому паркету, и огляделась.
— Это, что, твоя комната? — спросила она, нахмурясь.
— Нет, тут будет спальня родителей.
Он обернулся к ней и вздрогнул — теперь перед ним стояла вовсе не та девочка, которая буквально минуту назад с веселым любопытством шагала за ним через ступеньку. Холодный угрюмый взгляд исподлобья пронзил его точно копьем! Она тут же отвела взгляд и уставилась на свой перстень, как будто он был единственным предметом на свете, который её интересовал. Все движения тотчас стали какими-то вялыми и даже голос переменился глуховатый стал и какой-то пустой. Точно душу из него вынули — если только в голосе хоть сколько-то пребывает душа…
— А я… — она запнулась, а потом выпалила со злостью, — у меня тоже такая будет! Даже лучше! У тетушки квартира четырех комнатная и потолок выше! И прихожая у неё большая и вообще… Она мне обещала свою квартиру оставить. И денег кучу! И завещание даже показывала, вот! Она совсем старая — скоро умрет. И тогда я разбогатею…
От такого неприкрытого цинизма Никита просто остолбенел — так не вязался он со всем её легким обликом. А Ева явно не зная, что бы ещё такое сказать, продолжала без смигу глядеть на свой перстень. И Никита с ужасом заметил, что тот начинает светиться.
— А хочешь, — он несмело подошел к ней и взял за руку, — хочешь пойдем погуляем? Тут на реке есть шлюз… там так здорово… ты была там?
Ева медленно подняла голову — во взгляде её была пустота. Казалось, она вообще не видит Никиту. Он поднес её руку к самым глазам и… отшатнулся. Перстень переливался радужными красками, постепенно краснея, словно он накалялся. От него и впрямь исходил жар как от печки!
— Я не знаю, но я… пожалуй… мне надо к тетушке. Совсем забыла — я ж ей обещала! Мне нужно встретить с ней Новый год.
Ева медленно повернулась и пошла к выходу, точно во сне.
Никита опередил её и преградил путь.
— А как же Сомик? Ты же не оставишь его одного в пьяном притоне?
— А-а-а… — вяло протянула она. — За ним Михайловна приглядит.
— А кто такая Михайловна?
— Наша соседка.
— Ева, послушай… — Никита набрался духу и выпалил, — что это за перстень? Странный какой…
— Это мамин… мама его носила. И мне оставила… перед смертью. Я никогда с ним не расстаюсь. В нем — моя мама!
И сообщив эту невероятную весть ошеломленному парню, Ева оставила его одного.
Глава 4
ПЕРЕЕЗД
Новый год отшумел, рассыпался фейерверками и сгинул — наступили привычные будни с их заботами и суетой. Близился переезд.
Ольга с Санчо задумали перебраться на «Курскую» до Рождества — уж очень хотелось встретить любимый праздник в новом доме.
— Это же так чудесно, — радовалась Никитина мама, — новая жизнь, которая начинается под Рождество!
Они даже не стали украшать елку на старой квартире, а поставили её посреди пустой комнаты в новой. Дом сразу ожил, наполнился хвойными запахами и ожиданием чуда. Никитины родители, хоть и были людьми вполне деловыми и современными, но к этому празднику относились как дети — они свято верили, что все, загаданное в эту ночь, непременно случится! И, конечно, их сын эту веру безоглядно и искренне разделял…
Вещи ещё до Нового года были собраны и разложены по картонным коробкам. Санчо кликнул друзей — и на третье января назначили день переезда.