Елена Тимохина – Краснознаменный отряд Её Императорского Высочества Великой Княжны Анастасии полка (солдатская сказка) (страница 16)

Наскоро обработав инструменты спиртом, Пустовойт смог проникнуть зондом в рану. Речь несомненно шла об изолированном повреждении большеберцовой кости и малоберцовой кости, в полевых условиях он уже имел дело с диафизарными переломами. Линия излома располагалась поперечно длиннику кости. Открытый перелом требовал экстренного хирургического вмешательства.

К счастью, на дороге появилась повозка, и к ним пришли на помощь. Люди направлялись к месту аварии. Возницей оказался соседом Штейнбрехера, который ухаживал за Наоми, его дочерью. Доктор рассмотрел его: это тщедушный юноша Михель со слабой грудью явно не попал под мобилизацию по нездоровью. К счастью, он оказался полезным. Оставив повозку друзьям, Михель пересел на пролетку и стал править лошадью, стараясь, чтобы больного не сильно трясло на ухабах.

Доктор держал голову фотографа, который не переставал стонать. Все, что им требовалось, это теплое помещение со столом, где бы врач мог оказать ему помощь. Михель сказал, что все трактиры закрыты, но они скоро доберутся до дома.

Чтобы не уснуть, доктор вел беседу с возницей. Парень отличался острым умом и рассуждал здраво. Его интересовало, что вызвало аварию. Версия, что виноват машинист, его не устраивала.

– Приказ, отданный в последнюю минуту, никак не мог задержать поезд.

– Кто отдал приказ начальнику станции? К нему не подступишься. Телеграфиста арестовали. – У Пустовойта имелись самые последние сведения.

– Если бы поезд следовал по расписанию, его можно было перехватить на промежуточной станции, – рассуждал Михель.

– Поезд задержался, поэтому что машинист гнал состав и не смотрел в небо, – с горячностью возражал Пустовойт.

– Почему он задержался?

– Некое значительное лицо вышло на станции, чтобы дать телеграмму, из-за чего нарушилось расписание.

– Почему вы думаете, что этот человек давал телеграмму, а не получал её? – выразил очевидную мысль парень, слишком смышленый для деревенского увальня. – Получив распоряжение задержать поезд, он вынудил машиниста увеличить скорость.

И еще одно не давало покоя доктору. Если существовала опасность аварийной посадки, пилот не должен был направлять дирижабль в место скопления домов. К месту предполагаемой высадки не спешили десятки спасателей, и даже полиция прибыла с опозданием. Единственного, кого он видел на площади, был фотограф-любитель с треногой.

Штейнбрехер застонал от боли, и это вывело доктора Пустовойта из раздумий, он вернулся к осмотру раненого. Ах, как не любил он переломы со смещением, при котором травмирующая сила была особенно велика. Исследовав рану, он определил, что тяга мышц, прикрепленных к участку кости, сохранилась, что давало надежду на выздоровление. И все же он имел дело с множественным перелом на одной конечности.

Г-н Штейнбрехер любезно пригласил Пустовойта к себе домой, уверяя, что для него найдется место в доме. Жена его ждет, приготовила ужин и согрела воды. Здешняя гостиница не годилась, из-за военного времени ее заполнили беженцы, которые спали вповалку в коридорах. «Вот увидите, вам у нас будет удобно», – приговаривал он.

За разговором они и не заметили, как въехали в город, миновали церковь, которую доктор едва рассмотрел. Вознице пришлось остановить пролетку, потому что во тьме он не различал дороги, и приходилось звать на помощь редких прохожих, которым он громогласно возвещал, что везет пострадавшего. Своими криками он поднял переполох в доме на улице Кольмара, выгнав на улицу всех соседей, вплоть до малых детей.

Фотограф Штейнбрехер действительно имел прелестный двухэтажный дом – старинный, с окнами матового цвета, подсвеченными керосиновыми лампами и запотевшими изнутри. Что находится внутри – у доктора не доставало воображенья представить. Он с опаской отнесся к вторжению в незнакомое семейство, но еще большее напряжение у него вызвала переноска больного.

Им навстречу поспешала хозяйка – дородная и большая дама, рядом с которой пышноусый фотограф выглядел ребенком. Миг – и дома воцарился хаос: плачущие женщины и дети выбежали в ночных рубашках и чепчиках, так что доктор взял распоряжения на себя.

На кухне образовалась очередь: всем срочно требовалось горячей воды. Хозяйка заставила детей выпить воды с анисовым сиропом – помогает при простуде, которую тут боялись, как огня. Не меньше, чем за мужа, она переживала за свою старшую дочь Наоми.

Эта девица, вся мокрая, только что вернулась с реки, где стирала. Без возражений она следовала приказу матери и пила анисовую настойку, но её глаза блистали. Мать попросила доктора послушать её лёгкие, опасалась, что дочь простудилась. Наоми задержалась на реке дотемна и жаловалась, что скользко и как трудно было стирать.

В доме спешно накрывали на стол. К кофе подали сосиску в тесте. Пустовойт взял пирожок, но неудачно, выронил сосиску, которую сразу подобрала собачка.

– Обломилось, – захохотала деваха.

Голос у нее был хриплый, все-таки она простудилась на реке.

Хозяйка заверила гостя, что у нее найдется свободная комната, так что доктор не стал возражать и безоговорочно сдался на милость судьбы. За всеми хлопотами он упустил из вида, когда же исчез возница Михель, впрочем, все вещи из багажа остались целы.

Пустовойта пригласили остаться, одного постояльца Штейнбрехеры смогли прокормить. Похоже, на какое-то время он обрел тихую пристань и вошел в семью австрийского горожанина, оставив неизгладимый след в воспоминаниях его дочери и сыновей.

…– Здравствуйте, меня зовут Наоми.

За чаем доктор смог хорошенько разглядеть дочку фотографа, она хвостом следовала за матерью, но внешне отличалась от своих братьев. Она обладала необычными глазами медового цвета. Девушка имела способность стоять неподвижно и не моргать, тогда казалось, что она ничего не видит.

Пустовойт спросил, не боится ли она крови, и Наоми заверила его, что имеет опыт, потому что ухаживала за братьями, а потому сможет ассистировать. Она держалась холодно, но проявляла исключительную внимательность к его указаниям. Не склонная к посторонним разговорам, она с интересом выслушивала комментарии доктора, и он разговаривал с ней, как с ученицей, объясняя ей ход операции и указывая на особо важные моменты.

При переломах кости г-на Штейнбрехера смещения отломков не наблюдалось, что позволяло подвергнуть её коррекции, поскольку вторая кость оставалась целой и удерживала сломанную в относительно правильном положении. Пустовойт опасался, что при перевозке положение кости могло сместиться, но слава богу обошлось. Получив морфия, Иоганн дремал в забытьи. Это вызвало всплеск отчаяния у его супруги, возомнившей его умирающим. Смерть – на это у нее доставало воображения, а о жизни побеспокоилась ее старшая дочь Наоми, которая расстелила чистую простыню на столе и кипятила горячую воду.

Так что вселение доктора в дом Штейнбрехеров произошло весьма необычным образом.

Николай Васильевич проявил настойчивость и добился того, чтобы были созданы все условия для хирургического вмешательства. Это потребовало преобразований в старом доме: из залы мигом удалили лишняя мебель, что позволило Пустовойту со всей обстоятельностью обустроить больничную палату.

В свою очередь г-жа Штейнбрехер обставила апартаменты доктора с неслыханной пышностью: в его распоряжение предоставили столовую – темную, в бархате кресел и с золочеными обоями. В красивой люстре не хватало свечей, и ею не пользовались.

В углу стоял ночной горшок солидных размеров и грелка для постели с горячей галькой внутри. Кровать была застлана атласными простынями. В высоких во всю стены окнах гулял ветер через щели, заткнутые кусками бархатной обивки.

Адальберт Геллер прибыл на станцию Грумау позже доктора Пустовойта и раньше прибытия спасателей. Он не стал ни к кому обращаться, потому что заранее предвидел насмешки и отказ – он выглядел слишком молодо для агента Эвиденцбюро. Вместо этого он попытался самостоятельно составить картину происшедшего. Вот кафе с ресторанным меню, которое на снегу выглядело, как картина импрессионистов. Вот невостребованный багаж – ясно, что владельцам он больше не понадобится. Слишком много жертв, слишком мало полиции.

Какой-то человек лежал на снегу и смотрел в небо. Неподвижный зрачок грозил поставить точку в его расследовании. Геллер помахал рукой, глаз сдвинулся.

– Живой?

Похоже, цел и только на лице неглубокая рана, скорее ссадина. Настоящая рана находилась у него в душе.

– Фамилия?

– Фридеман.

– Очевидец? Видели дирижабль?

– Нет. А должен?

Фридемана словно разъяли на кусочки, как головоломку, и теперь приходилось его собирать, чтобы получился человеческий облик

– Помните свое имя, это хорошо, – ободрил его Геллер.

– Вы рассуждаете, как доктор. Встречал я одного мерзавца.

Геллер насторожился. Неужели он напал на след? Оставалось только выяснить фамилию доктора, но он не стал торопить собеседника. Надо дать ему высказаться.

Фридеман продолжал:

– Вам знакома такая ситуация, – глубокий вздох, – когда человек обнаруживает свою невесту, – выдох, – неземное создание, в объятиях отъявленного негодяя?

Чем дольше его слушал Геллер, тем больше сожалел, что не может выпить кофе. Белые чашки, вдребезги разбитые, уже не способны были вместить ни капли жидкости.