Елена Степанова – Про котов и некотов (страница 2)
Собака всегда была сыта. Мы не жалели для неё ничего. Если еды было мало, я просто жевала кусочек хлеба, и эту жёваную массу Мимишенька охотно поедала. Мой брутальный брат шутил, что если я разжую ей даже г…, то она и г… съест из моих рук. Он вообще любил такие фекальные шуточки. Например, я вечером возвращалась из школы, уставшая после уроков, а меня встречала Мимишенька, которая всегда радостно подбегала и просилась на ручки. Я подхватывала свою девочку, тискала, обнимала, целовала прямо в носик, в ротик. Домашние умильно глядели на эту сцену. Глядел и брат. Наглядевшись вволю, ухмылялся. Лучше сказать, цинично осклаблялся и с гыгыканьем произносил очередной шедевр: «А Мимиша на улице г… ела!» И жадно смотрел мне в лицо: какова будет реакция? Я досадовала на него за грубость и говорила: «Ну и что? Я её от этого меньше любить не стану!» Ответ всех удовлетворял, и мы шли ужинать.
Да, было дело. Мимиша, несмотря на упитанность и воспитанность, дорвавшись до улицы, порой вела себя по-свински. Однажды мы её искупали, шёрстка стала совсем чистой, шелковистой, кудри-мудри завились с новой силой, раскрасавица, да и всё тут.
Только вывели Мимишу погулять, как она тут же, во дворе, нашла какое-то полуразложившееся вонючее месиво неизвестного происхождения и стала в нём валяться. За считанные секунды от чистоты и красоты не осталось ни-че-го. Еле оторвали собаку от этой гадости, увели домой и опять стали мыть. Спрашивается: зачем это делали в первый раз? Хватило бы второго.
Где-то я читала, что почти все современные породы собак произошли от шакала, и только немногие от волка. А шакалы, как известно, падальщики. Видимо, стремление подъедать всё, что можно, у наших собак в крови. Мимиша не была исключением: она постоянно что-то подъедала. Нравится мне это слово: оно смешное и точное. Можно ведь сказать «ела» или «подбирала», но «подъедала» лучше. Выйдешь из подъезда, а Мимиша уже летит во весь опор к какой-то едва видимой нам точке и начинает нюхать, грызть, лизать. Идёшь, бежишь, кричишь: «Брось!» Но бабака уже успела…
Пару раз я брала с собой Мимишу в школу, где учила четвероклашек-пятиклашек русскому языку и литературе. На выбор профессии повлияло и то, что мои родители были преподавателями, и то, что мне повезло с учителями. В первой школе города Тобольска, где я проучилась десять лет (напоминаю: раньше была десятилетка), было много хороших, сильных, строгих педагогов, любивших своё дело; нам так преподавали математику, химию, русский язык, литературу, историю и другие предметы, что сформировали мировоззрение и прочный костяк знаний, который не рассыпался за долгие годы.
Самое трепетное чувство осталось к первой учительнице, Валентине Петровне Селивановой, материнскому терпению которой удивляюсь до сих пор. Помнится, мальчишки в начальной школе как-то стали дразнить меня гориллой. Хм, я вроде бы на неё не сильно походила, но им нравилось выкрикивать это слово, а меня это бесило, и я бегала за дураками всю перемену, уподобляясь и им, и горилле, а кого настигала, того лупила. Одному несчастному даже оторвала рукав школьной курточки, ну не совсем оторвала, а так, наполовину, и он стал кукситься, хныкать, что совсем не было похоже на охотника за гориллами.
Подошла Валентина Петровна, взглянула на меня своими лучистыми глазами и мягко сказала: «Лена, как же теперь Витя пойдёт домой? Возьми его куртку и отнеси своей маме, пусть она зашьёт».
Тут плохо стало мне, потому что я боялась свою маму, точнее, боялась её расстроить. Пришлось взять раскуроченную куртку хлюпавшего Витьки и на полуонемевших ногах пойти домой. Мама действительно была там, я с замиранием сердца кое-как ей рассказала, почему так получилось, и по сжатым маминым губам поняла, что она очень мной недовольна. Но куртка была быстро зашита, и я бегом вернулась в школу.
Помнится, в первом классе в моём дневнике не раз появлялась большая единица за поведение. Что же я, малявка, ставшая первоклассницей в шесть лет (неполных семь), такого страшного делала? Видимо, ещё как-то не до конца осознала, что такое школьная дисциплина, и потому могла, например, во время урока протянуть ногу вправо через проход, чтобы пнуть ею того, кто сидел в среднем ряду. Уверена, что пинаемый заслуживал пинания, но не на уроке же, правда. Валентина Петровна укоризненно качала головой, я спохватывалась, понимая, что мною недовольна моя любимая учительница. А потом красивым почерком она выводила в дневнике красную единицу, в целом тоже красивую, но грозившую мне домашними карами – маминым недовольством, стоянием в углу, ремнём по попе…
Итак,
Вот уже осень, кружатся жёлтые листья,
Воздух холодный режет ветра порыв,
Радуют глаз лишь рябины яркие кисти.
Осень волнует меня, едва наступив.
Я вспоминаю себя первоклассницей робкой,
На фотографии старой слёзы из глаз. —
Что же ты, девочка, плачешь так горько? —
Мне очень страшно идти в первый класс…
Страхи прошли удивительно просто и скоро,
Буквы и цифры учить интересно, легко.
Низкий поклон тебе, Валентина Петровна,
За доброту, за терпение, за любовь.
Вот фотография первого «а».
С мягкой улыбкой, как Мона Лиза,
Первая учительница моя
В центре стоит, нас навеки сблизив.
Занятия в девятой школе, где я сама стала преподавать, шли шесть дней в неделю, а в воскресенье, когда уроков не было, мы приходили с ребятами, чтобы нарисовать стенгазету, провести репетицию спектакля «Снежная Королева» или «Первые пионеры Тобольска», подготовиться к викторине или концерту с чаепитием. Кстати, именно в школе мне довелось испытать мгновения удивительного, ни на что не похожего счастья.
Это был первый год работы, когда мои воспитанники учились в четвёртом классе. Классное руководство было в 4«д», а в 4«г» просто уроки, но для спектакля «Снежная Королева» понадобилось много народу, так что в нём участвовали ребята из обоих классов. Репетиции шли несколько месяцев. Ученики, получившие роли, оставались после уроков. Занимались мы во вторую смену, так что в школе почти никого уже не было, коридоры свободные, разбойникам можно бегать, прыгать, орать и драться, а снежинкам и вихрям – разучивать свои танцы. Больше всего текста было у Рассказчика, Кая и Герды, так что с ними работы хватало. Симпатичный славный Кай стеснялся проявлять хоть какую-то нежность, лицо у него было смущённое, движения замороженные. Немногим от него отличался и меланхоличный Рассказчик, зато Герда была артистична от природы, вовсю кокетничала и жеманничала.
Спасибо мамам снежинок и вихрей: они сшили для своих детей костюмы. Это, правда, громко сказано, потому что для имитации ветра понадобились только тонкие длинные полоски ткани, пришитые к трико и водолазкам, зато у снежинок костюмы были попышнее. Репетиции приближались к решающей стадии, в вестибюле на доске объявлений я повесила плакат – приглашение на спектакль. Школа в преддверии зимних каникул жаждала зрелищ и ждала представления, а мы трепетали. Это был и какой-то иррациональный ужас, и вполне конкретный страх опозориться, забыть текст, перепутать слова и движения и тому подобное.
В общем, когда наступил час икс, когда актовый зал наполнился зрителями, а все участники столпились за кулисами, мне стало плохо: боже, во что я ввязалась? Под ложечкой противно засосало, как когда-то перед выступлениями нашего танцевального ансамбля. Но делать нечего, машина была пущена. Занавес ещё был закрыт, а слева на сцену уже вышел Рассказчик во всём чёрном, даже в чёрной накидке, имитирующей плащ, и в самодельном чёрном цилиндре. Это был высокий стройный мальчик с лицом Пьеро. Он начал рассказ о двух детях, живших по соседству… Потом занавес раскрылся, появились Кай и Герда, они вели диалог, а я, стоя за левой кулисой, шёпотом проговаривала каждое слово и остро переживала фальшь в интонациях Кая и деревянность его движений.
Вот выбежали разбойники, замахали саблями, заголосили, забегали – это вызвало в зале оживление. Перед танцами снежинок и вихрей я включила проигрыватель с красивой медленной музыкой, кажется, какой-то «космической» композицией группы «Pink Floyd». На волнах этих гармонических звуков девочки из 4«г» плавно кружились и махали руками, что смотрелось очень неплохо. Вот, наконец, финальная сцена воссоединения Кая и Герды, поклоны, аплодисменты.
Когда я поняла, что спектакль не провалился, что мы чудом благополучно дошли до его конца (это было за пару секунд до аплодисментов), то испытала нечто невероятное: вдруг перестала чувствовать свои ноги, на которых стояла, своё тело, стала невесомой, мне показалось, что я отрываюсь от земли и парю над ней, над всем этим действом, кулисами, залом, детьми… Разум у меня пусть не сильный, но аналитический, и почти каждую минуту своей жизни я осмысливаю, переживаю, постоянно вспоминаю то, что случилось, анализирую. Прямо как рефлектирующий герой русской классической литературы. И тогда, в эти мгновения невесомости, я сначала изумилась, мысленно спросила себя (что это со мной?), а потом вдруг поняла: это счастье.
Такого, именно такого, со мной больше не происходило, хотя были ощущения полёта во сне, потери границ своего тела, растворения в мире на пике любви, возвышенной приподнятости и гордости при победах духа. Но божественное чувство восторга от парения над землёй я испытала только в канун тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в актовом зале средней школы № 9 города Тобольска.