Елена Сола – Солнце из черного камня (страница 4)

Через несколько минут черный джип мчался по улицам Екатеринбурга в городскую больницу. Егор не думал сейчас о том, что взял на себя ответственность за другого человека, что можно было поступить иначе. Он просто давил до упора на газ и летел по улицам, обгоняя машины, с единственной целью – успеть.

На заднем сидении автомобиля лежал в неудобной позе Илья. Под головой лежала заботливо подсунутая толстовка, свернутая так, что молния врезалась ему в щеку. По салону автомобиля носились бьющие по мозгам рифмы Oxxxymiron.

Там, где нас нет, горит невиданный рассвет.

Где нас нет – море и рубиновый закат.

Где нас нет – лес как малахитовый браслет.

Где нас нет? На Лебединых островах!

– Куда мы едем? – послышался за спиной Егора хриплый голос.

– Очнулся? Держись братан, – обрадовался юрист и выключил музыку. – В больницу едем, там тебе помогут. Ну и напугал ты меня.

– Хорошо. – Кораблев застонал, пытаясь вытащить из-под себя больную руку. Обожженная ладонь горела и ныла, напоминая о произошедших событиях. Егор видел через зеркало на лобовом стекле, как Илья попытался приподняться и сесть. Но непомерная слабость не дала ему это сделать.

– Лежи, не двигайся. Я твоим позвонил и в приемный покой, там ждут.

– Что мне говорить, если спросят, где я был?

– Для родителей придумай что-то правдоподобное. Типа зашел покурить, упал, ударился головой. Очнулся через пять дней и пришел домой.

– Думаешь, это правдоподобная история? – недоверчиво спросил медбрат.

– Думаю, эта история больше похожа на правду, чем рассказ о несуществующем пожаре.

– Хорошо, ладно, так и скажу, если спросят.

– Правильно, если спросят. А тем, кто не спросит, лучше ничего не говорить, пока сам не разберешься, что это вообще было. Ты, главное, встань на ноги, подлечись. А там посмотрим.

– Да, что-то я нехорошо себя чувствую. Спасибо.

– Не меня, судьбу благодари, что жив.

Илья заерзал на заднем сидении и затих.

В приемном покое их усадили на сидения, скрепленные друг с другом, и попросили подождать.

– Знаешь, мне страшно, – тихо сказал Илья. – Будто прошлая моя беззаботная жизнь исчезла безвозвратно. Будто я попал в туман, из которого никогда не выберусь.

– Не думай об этом. Все закончилось, и слава богу. – Егор хотел успокоить Кораблева, но почувствовал в собственном голосе неуверенность и тревогу и замолчал.

– Думаешь, можно найти всему произошедшему логическое объяснение? Я правда запутался, ничего не могу понять. Я потерял опору в пространстве и времени. Голоса, которые я слышал в заброшенном госпитале. Может, и не было ничего, а все происходило внутри моей головы? Я бы смирился с таким объяснением, но как же тогда ожог на руке?

– Давай подумаем над этим всем позже, – сказал Егор и кивнул на подошедшую медсестру: – Это за тобой.

– Сначала в процедурный кабинет, пока там свободно, – произнесла девушка в медицинском костюме. – Пойдемте, Кораблев, я обработаю вам руку. Вы можете идти сами?

– Да. – Илья встал и обернулся к Егору. – Ты приедешь завтра?

– Завтра будет завтра, – в своей обычной манере ответил Егор.

Илья понимающе кивнул. Егор смотрел на удаляющуюся спину соседа, и ему почему-то стало неловко от собственной холодно брошенной фразы.

Глава 3. Порхан

На стене подрагивали размытые тени. Темнота и духота в палате давили на мозги. Илья был раздосадован тем, что по звонку деда его оставили в больнице на несколько дней для обследования. Как медработник, он определил свое состояние как удовлетворительное. Его беспокоил только ожог ладони. Но травма совсем пустяковая. Кисть руки обработали и перебинтовали. Что еще делать в больнице, он не представлял и просто лежал, вспоминая длинный странный день. Ночь – идеальное время, чтобы привести мысли в порядок.

Мать, прилетевшая в больницу сразу, как только ей сообщили о том, что он нашелся, была напугана и эмоционально возбуждена. Она нервно всхлипывала у него на плече и потом долго сиротливо сидела на краешке кровати в ногах в накинутом на плечи белом халате и смотрела на него припухшими от слез, полными страдания глазами.

Полной белой рукой с мелко подрагивающими пальцами она прикрывала рот, боясь разрыдаться вслух. Всегда сильная и даже властная женщина, которой Илья привык ее видеть, сейчас она представляла печальное зрелище. Помощь на самом деле скорее нужна была матери, чем Илье.

– Мам, ты успокоительного попроси на посту у медсестры.

– Дали уже, дали таблеточки, сынок. Три валерьяновых выпила.

Мать рассказала, как его искали. Никто уже не надеялся, что он найдется, но она верила, она знала, чувствовала, что жив. Илья слушал неторопливый рассказ, стараясь не выдать внутреннего волнения. Почему-то на глаза предательски наворачивались слезы. Не хватало по-детски разреветься, уткнувшись в материно плечо. Было странно слышать ее рассказ. Она полностью подтвердила слова Егора, значение которых он не сразу осознал. Прошло целых пять дней, а он ничего не помнил!

Это обстоятельство меняло все. Размеренная, понятная жизнь внезапно стала зыбкой, как болотная топь, готовая поглотить его с головой. Как же хорошо ему жилось до всего этого, а он даже не замечал. Не ценил тусовки в гаражах, где с друзьями ремонтировали старенькие «Жигули». Походы за город к реке, где вода обжигающе холодная, до мурашек бодрила тело. Как же это здорово! Влететь в реку с разбега, так, чтобы дыхание на мгновение остановилось. Плескаться, фыркая и отряхиваясь, валяться на траве, разглядывать тонкие стебли травы, пронзающие небесную синь. Все это осталось там, в какой-то другой жизни.

А здесь мать, уставшая и постаревшая от бессонных ночей. По ее полному румяному лицу медленно скатилась крупная слеза, которая, оторвавшись от подбородка, упала на пышную грудь, обтянутую трикотажной кофточкой в мелкий синий цветочек.

– Мам, может, домой тебе пойти, тут за мной присмотрят, – осторожно сказал Илья. – Все уже хорошо.

Мать молча покачала головой. Илья не мог больше смотреть на ее слезы и перевел взгляд на потолок, где вокруг белого плафона кружила стайка мух. Часы тянулись медленно. Принесли больничный пресный обед, который он съел быстро, не почувствовав ни насыщения, ни удовольствия от еды.

Потом медсестра привела в палату следователя по фамилии Юрченко. Имени и отчества Илья не запомнил, хотя тот назвал себя.

Юрченко посмотрел на мать и официальным тоном сухо осведомился:

– Как я понимаю, вы родственница потерпевшего?

– Да, это мой сын. Это я писала заявление о его пропаже.

– Что ж, гражданка Кораблева, попрошу вас покинуть палату и дать возможность мне сделать свою работу.

– Иди домой, мам, – поддержал следователя Илья, – у меня все будет в порядке.

– Завтра приду, Илюша.

– Не надо ходить, позвони. Или я сам позвоню, – устало ответил Илья.

Медсестра увела мать, сунув ей в руку салфетку, которой она наконец вытерла заплаканные глаза.

– Нет уж, я приду, – на прощание сказала женщина, и кофточка в мелкий синий цветочек скрылась за дверью.

К допросу Илья был не готов. Матери он выдал версию произошедшего, о которой договорился с Егором, а вот что рассказывать официально, под подпись, понятия не имел.

Следователь задавал простые, казалось бы, вопросы, но Илья долго думал, прежде чем ответить на каждый. Он по природе был медлительным, а тут еще слабость и шум в голове. Юрченко сидел у кровати на стуле и, чуть наклонившись к Илье, напротив его лица держал миниатюрный черный диктофон.

Следователь требовал четких ответов, настаивал, чтобы Кораблев отчитался чуть ли не по секундам обо всех передвижениях в период отсутствия. Но Илья еще сам не разобрался, что же с ним такое произошло, и ему приходилось импровизировать на ходу.

– Зашел покурить в старый заброшенный корпус госпиталя НКВД. Тот, что в Зеленой роще. Услышал крики в подвале. Спустился вниз. За одной из дверей люди кричали – пожар! Пытался открыть дверь и обжег руку. Вышел на улицу, а оказалось, пожара нет и прошло пять дней.

– Значит, в старый корпус ты зашел после работы третьего августа? – записывая беседу на диктофон, уточнил следователь.

– Ну да, третьего августа, – подтвердил Илья.

– Сегодня восьмое августа, – сказал Юрченко.

– Ну да, говорят, восьмое, – эхом отозвался Илья.

– Ты утверждаешь, что спустился в подвал третьего августа, а вышел из него восьмого.

– Получается, что так и есть.

– Может, ты потерял сознание, или кто-то ударил тебя по голове, или произошло что-нибудь еще?

– Нет, я хорошо помню, что после того, как обжег руку, я сразу вышел на улицу. Можете у врача спросить. Рана от ожога свежая, а не пятидневной давности.

– Что же у нас получается? – Юрченко закатил глаза к потолку. – Ты спустился в подвал заброшенного корпуса третьего августа, оступился, упал и потерял сознание, а потом восьмого августа обжег руку и очнулся.

– Не терял я сознания, во всяком случае, не помню, чтобы я терял сознание.

Следователь хмыкнул.

– Поскольку никакого пожара в подвале в эти дни не было, чем же ты обжег руку? Вероятно, зажигалкой. Ты сказал, что курил.