Елена Сокол – Влюбляться лучше всего под музыку (страница 14)
Лечу…
И вдруг, будто придя в себя после этого неожиданного полета над пропастью, приподнимаюсь и начинаю двигаться быстро и яростно, вцепляясь дрожащими пальцами в его грудь. Быстро, еще быстрее, до помутнения рассудка. До капель пота, появившихся и почти явно ощущаемых мною на собственной спине. До тихих стонов, начавших срываться с наших губ.
Мы становимся одним целым на мгновение и почти взлетаем вместе в небеса, как вдруг звук открывающейся двери возвращает нас в реальность. Замираю на секунду и тут же соскакиваю, пытаясь руками выдрать из-под Пашки простынь, чтобы укутаться.
Нет! Этого не может быть! Может, нам это послышалось? Но тут в коридоре раздается хлопок.
— Да ла-а-адно, — стонет Пашка и подпрыгивает на кровати.
— Что? Кто? Как?! — Шепотом кричу я, в панике дергая за уголок одеяла.
Успеваю лишь прикрыть нижнюю часть туловища, когда вдруг зажигается свет в прихожей. Дверь в комнату мы, конечно, не закрыли, и поэтому оказываемся во всей красе перед глазами Елены Викторовны, их с Машей мамы.
Пашка успевает прикрыться подушкой, и пока я размышляю, упасть мне или отвернуться лицом к стене, притворившись мертвой, женщина становится свидетелем этой неприглядной сцены. Вот же блин…
— А… Аня… — Словно не веря своим глазам, произносит она.
— Тетя Лена… — Натягивая простынь на грудь, мычу я. — Здравствуйте…
Женщина смущенно опускает взгляд на пол и замечает разбросанную повсюду одежду, где среди прочего валяются мое нижнее белье и трусы ее сына. Елена Викторовна густо краснеет.
— Мама! — Кричит Паша. — Постучать не могла?!
— Куда? К себе домой? — Отворачиваясь, говорит она. — Мог бы и закрыть двери, если собрался… если…
И так и не договорив, уходит на кухню.
— О, Боже, — бормочу я. — Какой стыд!
Что может быть хуже этого? Вот дерьмо! Лихорадочно спрыгиваю и дрожащими руками начинаю собирать с пола свою одежду. Точнее белье. Потому что одежды у меня нет.
— Аня, Аня, стой! Все нормально. — Пытается успокоить меня Суриков. — Погоди!
Он касается меня руками. Ох, не нужно. Я все еще чертовски возбуждена, но мне не хочется ни продолжать, ни просто оставаться здесь. Мне больше, наверное, никогда не удастся спокойно смотреть его маме в глаза. Так и вижу эту картинку: мы голые и она с открытым от изумления ртом. Ужас!
— Не может быть. Как так вышло? Ты же говорил, она на смене! — Убираю волосы за уши. — Принеси мне что-нибудь из Машкиной одежды. Пожалуйста!
— Куда ты сейчас пойдешь? — Хмурится Паша, встает, натягивает трусы-боксеры, затем джинсы. — Я тебя никуда не отпущу.
— Иди быстро!
Пока он возится в соседней комнате, застилаю зачем-то постель, постоянно испуганно оглядываясь на дверь, и репетирую «морду кирпичом». Получается плохо.
— Не знаю, почему она вернулась так рано. — Говорит Паша, протягивая мне толстовку и джинсы. — Пойду, спрошу. Поговорю. Успокою, что ли…
Пытаясь втиснуть в чужую одежду свой зад, лихорадочно соображаю, как быстрее и незаметнее свалить отсюда. Может, через окно?
— Солнцева, я тебя не узнаю. Не все ли тебе равно, а? — Спрашиваю сама себя. — Нет. Ведь меня застукали с голыми сиськами, как самую развратную шлюшку… О, Боже… И кто? Мама подруги!
Бегаю по комнате, пытаясь привести мысли в порядок. Хорошо еще, что я не встретила ее громкими криками: «Да, Паша, да, да-а-а»! Было бы еще веселее.
Сажусь на стул, обхватываю голову руками. Через секунду они оба возвращаются в комнату. От взгляда на Лену Викторовну у меня неприятно холодит спину, но женщина выглядит спокойной и даже пытается мне улыбаться.
— Анечка, — вежливо произносит она, — с нашим папой очень плохо. Нужно срочно ехать. И если ты не против, закинем тебя по пути домой. Хорошо?
— Нет, я сама могу. — Закусываю губу. Взгляд не прячу, держусь стойко, даже реветь не хочется. Вроде. — Не стоит. Добегу так.
— Нет-нет, увезем.
Смотрю на Пашу. Он подмигивает мне, берет со стула футболку и надевает. Вот и правильно. От взгляда на его голую грудь мне становится еще хуже.
— Простите, — снова обращаюсь к тете Лене. — Мне жутко неловко, что так получилось…
— Ничего, — устало выдыхает женщина, — надеюсь, в следующий раз увижу тебя в одежде.
Уголки ее губ приподнимаются в подобие улыбки. Мне становится легче. Возможно, даже через какое-то время мы с ней сможем общаться как прежде. Все может быть.
Когда она выходит за дверь, Пашка сразу же хватает меня за талию и прижимает к себе. Низ живота клокочет, требует продолжения, бунтует, горит, плавится от желания. И это даже несмотря на пережитый стресс.
— Что же ты делаешь со мной, Суриков? — Качаю головой и затем охотно отвечаю на его поцелуй.
Наконец, мы размыкаем губы, и Пашка гладит меня большим пальцем по щеке.
— Ты же знаешь, я не хочу с ним общаться, — это он про отца, который оставил их с сестрой, когда обоим было по десять лет, — но пообещал маме. И чего я такой добрый стал в последнее время? Не знаешь?
Он буквально держит меня взглядом. Вот это силища. Я, кажется, даже не моргаю, а сердце опять скачет куда-то диким галопом.
— Потерпи уж. Вдруг он помирать собрался? Ой, прости. В смысле… Поговори с ним, выслушай, не груби. — Забираюсь пальцами в его волосы. — Отец ведь. Мне вот еще хуже. Я своего вообще никогда не знала.
Паша обнимает меня и гладит по спине:
— Прости.
— Ничего, привыкла. — Пожимаю плечами. — Его вроде и не существовало никогда.
— Мы… встретимся завтра? — Паша бросает взгляд за окно. — То есть сегодня уже.
— Ты хочешь? — Вижу, как его глаза плывут от желания.
— Еще спрашиваешь. — Прижимает меня к себе так крепко, словно боится потерять. Или просто хочет раздавить, что тоже возможно, когда испытываешь такие сильные чувства. — Я буду считать минуты до нашей встречи.
Целую его в нос, затем в щеку, скольжу ниже и впиваюсь в губы. Интересно, мы сегодня отлипнем друг от друга? Или срастемся, как два дерева, и нас придется отделять друг от друга бензопилой?
5
Паша
— Сынок, — тихо произносит мама, когда мы останавливаемся у нужного дома.
На самом деле перед нами старый трехэтажный барак, один из нескольких, оставшихся еще в центре города. Их обещали снести лет двадцать назад и с тех пор даже ни разу не ремонтировали.
Через приоткрытое окно в салон заползает сладковатый запах гнилья и помоев. На улице уже светло, но местные алкаши на лавочке и не думают прерывать веселье, начатое еще, вероятно, накануне.
— Мам, — поворачиваюсь к ней. Мы, наверное, первый раз за десять лет беседуем вот так, тихо и спокойно, и, что самое главное, глядя друг другу в глаза. — Я уже взрослый. Я — мужчина. Извини, что так получилось, но не нужно вот этого всего. Не стоит портить все своими нравоучениями.
Ее большие, красивые глаза слезятся.
— Ты для меня навсегда останешься мальчишкой… Пойми…
— Мам, все хорошо, — похлопываю ее по руке, — мы с Аней встречаемся. Я ее люблю, она — хорошая девушка. Тут не о чем волноваться.
— Какая же я, видимо, старая… — Она переводит взгляд на дом напротив. — Сами разберетесь. Ладно. Ты же все знаешь про контрац…
— Ма-а-ам! — Стону я, покрываясь краской с головы до пят, и вдруг понимаю, насколько беспечными мы с Аней были. Уставшие, пьяные, одурманенные друг другом. Мне не хотелось тратить время на поиски резинки, которая должна была лежать в кармане одних из джинсов. Неизвестно, которых именно. Секса у меня не было уже около месяца, так что соображал я тогда не башкой, а явно каким-то другим местом.
Распечатываю новую жвачку, закидываю в рот. Кажется, меня начинает долбить похмелье. Или совесть.
— Ладно, — мама нервно щелкает пальцами, и мне хочется обнять ее несмотря даже на то, что сержусь из-за отца. — Пойдем. Звонили его соседи, тянуть дальше нельзя. Ему нужно сдаваться в больницу, но он ждет своих детей, чтобы поговорить. Машу еле вызвонила, надеюсь, тоже приедет.
— Пошли. — Ворчу я, вылезая из машины.
— И, Паш… — Она выходит и закрывает за собой пассажирскую дверь. — Спасибо, что согласился.
— Угу, — киваю ей и направляюсь к подъезду.
Не будь этой неловкой, да что там, совершенно чудовищной ситуации, произошедшей с нами меньше часа назад, я ни за что бы не согласился прийти к отцу, который бросил нас десять лет назад, будто ненужную вещь. Мне даже слышать про него никогда не хотелось.
Сжимаю руки в кулаки, прохожу мимо компании алкашей, расположившихся с «фунфыриками» возле подъезда на лавочке. Смачно сплевываю в траву, едва почувствовав запах мочи и немытого тела.