Елена Сокол – Разрешите влюбиться (страница 55)

— Госпрограмма, деточка. — Громыхнула совсем не женским баском медработник. — Обеспечивают лучших студентов всем необходимым по медицинской части. Что непонятного?

— То есть, это бесплатно?

Она устало вздохнула:

— Конечно. Ты им, главное, покажи направление, которое я дала.

— Хорошо. Спасибо.

Встала и пошла на выход.

«Повезло так повезло». Надо же.

Пока я шла по коридору, прозвенел звонок. В раздевалке уже было не протолкнуться. Девочки шумели, смеялись, переодеваясь, а в воздухе витал отнюдь не аромат Шанели.

— Ну, как? Ты где была? — Глянула Оля на листок с каракулями, который я все еще держала в руках.

— В медкабинете. На осмотре. — Я спрятала бумажку в карман сумки и начала переодеваться. — Мне очки бесплатно выпишут по госпрограмме для лучших студентов.

— Ух, ты. — Обрадовалась Маринка, стаскивая с себя влажную кофту. — А что за программа такая? Я не слышала. Интересно, я под нее попадаю?

— Не знаю. Сходи, спроси.

— И спрошу. Мне тоже очки новые надо. Заодно узнаю, что еще нам положено. Не отказалась бы от физио-процедур, массажа какого-нибудь, льгот на лекарства.

— Да-да, сходи Савина. — Хихикнула Олька. — Может, глицинчику бесплатно дадут.

— Да ты опять нарываешься? — Выпрямилась Марина, четко поставленным тычком пальца поправила свои очки и встала в боксерскую стойку.

Мы втроем дружно расхохотались.

Остальным девочкам оставалось только коситься на нас, непонимающе хмуря брови. Да уж, трое смеющихся ботаничек в трусах, носках и лифчиках — то еще зрелище. Не для слабонервных.

29

Роман

Я замер перед дверью, ведущей в отцовский кабинет. Проглотил это гадкое чувство, которое упрямо твердило, что морального права входить туда, у меня не было. И, собравшись с силами открыл. Знал, что отца там не будет, но надеялся застать там кого-то другого.

В этой комнате всё, кроме минималистических жалюзи, было подобрано ею: прочный дубовый стол с блестящим органайзером и экстравагантным пресс-папье, металлические стеллажи у стены, мягкие кожаные кресла и даже оргтехника. Помню, она сама лично выбирала принтер и следила за тем, чтобы в нем всегда была бумага. Ей хотелось, чтобы быт папы был организован таким образом, чтобы его ничего не отвлекало, и чтобы он мог, быстро покончив с делами, вернуться к семье.

Как же все в одночасье перевернулось.

Мама стояла у окна, направив взор куда-то вдаль. Ее руки были сложены на груди, но таким образом, будто она сама себя обнимала, пытаясь защититься от чего-то. Жалобная поза, какая-то безнадежная, даже напуганная. Мама вообще мало вписывалась в сотворенный ею же безупречный интерьер, где все находилось в идеальном порядке. Уютная, маленькая, светлая, она смотрелась в этой комнате чужой и блеклой.

— Мам?

Я замешкался, не зная, можно ли к ней подойти, чтобы обнять, или лучше сесть в кресло, ведь она меня непременно оттолкнет.

— Да, сынок? — Она взглянула на меня, медленно переведя взгляд с пейзажа за окном на мое лицо.

Словно во сне. Да. Каждое ее движение казалось заторможенным, каким-то натужным. Будто ей стоило огромных усилий стоять сейчас здесь, удерживаться на ногах и отвечать мне.

Я опустился в кресло и попытался подыскать слова. А они все никак не находились. Опустил глаза в пол и понял, что вот сейчас накатит. Совсем как в детстве: дыхание перехватило, голову сдавило тисками сожаления, в носу сильно защипало, и веки наполнились горячими слезами, которые никак не сдержишь. Теперь мне стало стыдно вдвойне.

— Ром, ты чего?

Все было неправильно. Мне так жаль. Так жаль.

Я вскочил с кресла и заключил ее в свои объятия. Сжал изо всех сил, и проклятые слезы потоком хлынули из глаз. Совсем, как у девчонки, вот ведь засада. Но мне казалось, что я сейчас задохнусь. Не было даже сил просто вдохнуть воздуха, легкие будто сдавило бетонной плитой.

А мама замерла, не зная, как реагировать. Черт побери, я не обнимал ее уже несколько лет. Сам отталкивал. Хамил, дерзил, постоянно расстраивал. А теперь вот — держал в своих руках и понимал, какая же она хрупкая и беззащитная. Надави сильнее — сломается. Что я и делал все это время, только не руками, а своими жестокими словами.

— Сын… — Позвала она хрипло.

Наверное, смотрела на меня непонимающе. Но я прятал глаза, уткнувшись в ее макушку. Не хотел, чтобы видела мои слезы. А мама уже слышала и всхлип, с которым я резко втянул в себя воздух, и успела испугаться. Хотела, было, отстраниться, чтобы взглянуть мне в лицо, но я не дал.

— Прости. Прости меня. Прости! — И вместе с этими словами из меня полилась боль, которой я так долго не давал выхода.

— Ром. Ромка. — Это было похоже на смех. — Всё уже, всё. Тише.

Но она не смеялась. С такими горькими интонациями не смеются.

— Тебе, правда, было бы лучше, если бы я ничего не рассказал? — Отпустил ее, перехватил за плечи и посмотрел в напряженное лицо.

Во рту вдруг стало сухо, с трудом получилось сглотнуть.

— Не знаю. — Едва слышно отозвалась мать. Заморгала часто и тревожно. Улыбка соскользнула с ее сжатых губ и окончательно исчезла. Дрожащие руки коснулись моего лица, пальцы бережно стерли слезы с щек. — Я не знаю, сын.

— Но ведь он ушел. — С силой втянул в себя воздух.

Мне было так жалко ее. Так жаль.

— Я сама попросила его уйти. — Зеленые глаза налились теплом. — Не могла. Не могла видеть его и представлять…

Эта картина и перед моими глазами стояла всякий раз, когда я на него смотрел. Бумаги на полу, Нина на его столе. Его руки на ее теле, на бедрах чуть ниже небрежно задранной до талии юбки. Его губы на ее губах. Жадные, голодные, ненасытные. Мерзость.

— И ты не позволишь ему вернуться?

— Не знаю.

— Но он же сказал, что у них ничего не было. — Теперь я сам его защищал. Хотел, чтобы ей было легче. — Он тебе говорил? — Принялся лихорадочно шептать: — Нина сама к нему полезла. Хотела соблазнить, предлагала себя. Она мне то же самое сказала. Подтвердила. Все так и было.

— Ты сам-то ему веришь? — Ее ладони все еще были на моих щеках.

С ума сойти, мама была ниже меня на две головы, а я все еще помнил, как она качала меня на руках и пела песни.

— Я… — Глубоко вдохнул и шумно выдохнул. — Не знаю. Но хочу верить.

— И я хочу. — Мама облизнула сухие потрескавшиеся губы. Пожала плечами. — Но ведь ты мой сын. Бывает, что человек оступается. Затмение на него находит или что-то еще, что можно было бы оправдать. Но ведь нельзя забывать, что мы — родители. Как я могу предать того, кого носила под сердцем, родила, воспитывала, отдавала всю себя, все свое время, всю любовь и ласку? Тебе ведь нравилась эта девушка? Да? Она приходила к нам в дом, Андрей видел, как ты к ней относишься. Так как он мог?

Сквозь ее покрасневшие веки прорвалась влага. Мама тоже была на грани. Все, о чем она думала все эти дни, стараясь успокоиться, оно просилось сейчас наружу, причиняя ей еще большие боль и страдания.

— Он сказал, что ничего не было. — Повторил я.

Будто эта фраза была заклинанием, которое могло склеить разбитую семью.

— Возможно. Но я не готова…

— Ты его любишь? — Спросил я, шмыгнув носом.

Она посмотрела на меня с умилением.

— Ну, и что?

— Если любишь, дай ему шанс. — Голова шла кругом. Я понимал, что наделал кучу ошибок, но все мои проблемы были ничтожны по сравнению с тем, что мама с папой могли разойтись навсегда. — Я раньше не замечал, не понимал, а теперь знаю — он тебя любит.

Я и сам был капризным, избалованным ребенком все это время. И мне самому тоже нужно было многое исправить в своей жизни. Нужно было постараться загладить вину перед всеми, кому я причинил боль.

— Ладно, всё, давай не будем об этом. — Мама прижалась лицом к моей груди. — Время само расставит все по местам. Ты лучше с Леночкой помирись. Не могу я смотреть, что вы как кошка с собакой. Родные ведь брат и сестра. И ближе друг друга у вас никого нет. Меня не будет, отца не будет, а вы будете друг у друга. Молодые еще, глупые, поэтому не понимаете этого. Вы одна кровь. Любить вам нужно друг друга, поддерживать, держаться крепче.

— Лихо ты, мам, тему перевела. — Погладил ее по спине.

И мы замерли в тоскливой тишине.

Настя

— Я буду жаловаться в Министерство! — Застегивая куртку, возмутилась Маринка. — Странная госпрограмма какая-то.