Елена Сокол – Плохая девочка (страница 24)
— Ваш сын! — Киваю в сторону. — Он спал там!
Ее брови взлетают на лоб. Женщина оглядывает меня с головы до ног, а затем бросается в ванную.
— Ты опять за свое?! — Слышится ее голос.
Я забегаю в свою комнату и останавливаюсь на пороге, чтобы дослушать.
— Мам, отстань! Не ори!
— Где ты так надрался?
— Не твое дело.
— Ты ж вроде завязал? Начал заново в новой команде?
— Кому-кому, но не тебе корить меня за выпивку!
Я избегал ее больше недели. Понял, что боюсь. Ее боюсь. И себя — того, каким становлюсь рядом с ним. Никчемной тряпкой, безвольным.
Сводная сестра умела пробираться в душу: своим ясным взглядом кристально-чистых, прозрачных голубых глаз, своей смущенной улыбкой, взмахом ресниц, нечаянным словом.
Она настолько глубоко забралась мне в голову, что проросла и пустила там корни. Свила гнездо. Заполнила каждую клетку моего организма.
Отравила собой.
У меня не получалось забыться даже на изнурительных многочасовых тренировках. Мысли о ней должны были выйти с по́том, которым пропитывалась насквозь моя форма, должны были покинуть меня вместе с усталостью и переутомлением, но они оставались там, внутри меня — круглосуточно. И на тренировках, и между ними, и на играх, и в университете, и когда я возвращался домой.
Я думал о Мариане, когда слышал ее голос в гостиной, и когда видел ее в саду. Я думал о ней, даже когда не сталкивался с ней больше двух суток. Постоянно. Она стала моим изматывающим наваждением. Она делала меня слабым и уязвимым, даже когда не находилась рядом.
— Соберись! — Сказал мне тренер после второй игры. — Не знаю, где ты, но не здесь, Турунен. Реши свои проблемы, или больше не выйдешь на лед!
Я понимал, о чем он. Но дело было гораздо серьезнее, чем полагал тренер.
Моя проблема просыпалась в шесть утра под глупую песенку Арианы Гранде, на цыпочках пробиралась в ванную и тихо напевала там, стоя под душем. Моя проблема куталась в тонкий плащик, стоя в ветреную погоду на остановке, или собирала желтые листья охапками по пути домой — не для того, чтобы сделать фото и выложить в соцсетях, а чтобы поставить их в вазу на веранде или в бабушкиной комнате.
Она задерживалась на учебе допоздна — сидела в библиотеке, обложившись книжками, и задумчиво грызла кончик карандаша, делая пометки в своем ежедневнике.
Я знал, чем занимается моя проблема, даже если не хотел этого. Все парни вокруг словно сошли с ума, говорили только о ней. И у меня закипало внутри всякий раз, когда кто-то размышлял вслух, перепадет ли что ему, если она даст от ворот поворот Максу Лернеру, таскавшемуся за ней буквально по пятам.
Но не мог же я бить каждого, кто произносил имя моей сводной сестры? Нет.
Но хотел.
Кривая ухмылка Виктора только подтверждала опасения — друг видел, что я уязвлен. И что думаю о ней. И что все это не просто так. Что засела она у меня занозой — в кишках или в сердце, этого я сам и не знал. Только все мои эмоции сразу отражались на моем лице.
Я не понимал. Что она со мной делает, и как у нее это получается. Но только после вечеринки в доме Лернеров все стало намного хуже. Наверное, и Харри точно так же когда-то поддался этой слабости и потерял контроль над своей жизнью.
Его околдовали.
Но я не позволю сделать это с собой. Я буду бороться. Отчаянно, из последних сил. Я не поддамся этим чарам. Я…
Это все было враньем. Я врал сам себе.
И понимал это всякий раз, когда видел ее хрупкую фигурку, сидящую на качели в саду. Она читала свои долбанные книжки. А вечером Мариана плавала в одиночестве в бассейне. А когда она поздно возвращалась домой — я тут же бежал к окну, чтобы проверить, не привез ли ее на своей пафосной тачке сраный Лернер.
И успокаивался, если это было не так.
Моя жизнь превратилась в полное дерьмо. И одно я знал точно — виновата в этом была моя сводная сестра.
У меня больше не получается терпеть. Пообещав себе, что это всего лишь минутная слабость, я выхожу из комнаты.
В доме тихо, но я все равно прислушиваюсь, и сердце замирает. Все уже давно спят.
И она тоже.
Затаив дыхание, кладу ладонь на ручку двери, и та поддается. Вхожу в ее комнату, делаю несколько шагов и останавливаюсь. Нужно бежать. Из этой комнаты, от нее, из ее жизни, но у меня уже не получится. Не сейчас — не когда я здесь и ощущаю аромат ее кожи, волос и слышу ее ровное дыхание.
Мариана спит. Ее силуэт ласково оглаживает серебристый свет луны из окна. Она лежит, по-детски подмяв под себя одну из пестрых диванных подушек и забавно поджав губы. Ее волосы разметались по постели, а на ресницах блестят отражения звезд.
Мариана никогда не была уродиной. Да и идиоткой тоже. Я врал ей. И делал это, чтобы обезопасить в первую очередь себя. Потому что только ей под силу было прорваться под мою броню и обнаружить там маленького испуганного мальчищку, который ненавидел весь мир только из желания никогда не испытывать никаких других чувств.
В тот вечер, когда я чуть не поцеловал ее, она смотрела на меня так, будто знала это. А я не собирался открывать себя никому.
Мариана безмятежно спит и улыбается во сне. Девичья грудь туго натягивает ткань футболки, короткие шортики обнажают молочного цвета кожу на стройных бедрах, и я ловлю себя на мысли о том, что хочу быть на месте этой подушки, впитавшей запах ее волос, и хочу обнимать ее так же, как это одеяло, накрывшее ее тело.
Мне хочется наклониться и осторожно коснуться ее губ — так, чтобы она не проснулась и не узнала об этом. Но девчонка открывает глаза раньше, чем я успеваю сделать шаг и осуществить задуманное.
И я застываю.
Но Мариана не кричит, не двигается и не делает ничего, чтобы прогнать или пристыдить меня. Просто смотрит и молчит. А ее взгляд, я не могу его понять. Так смотрят на случайного знакомого — будто ждут приветствия или пояснений, не собираясь первым заводить разговор.
Я сглатываю, и, кажется, этот звук разносится эхом по девичьей спальне.
А она продолжает выжидающе смотреть — не пытаясь прикрыться одеялом до самого горла или отдернуть низ шортов. И никто из нас не дышит.
Я знаю, что будет дальше, если сделаю шаг. Она станет «одной из», и мне полегчает. Но меня останавливает то, что я не знаю, что будет с ней. Вымарав себя во мне, смердящем от запаха табака и других женщин, Мариана уже не будет собой. И узлы между нами завяжутся еще крепче.
Поэтому я разворачиваюсь и выхожу.
А оказавшись в своей комнате, долго прислушиваюсь — не щелкнет ли замок. Но этого не происходит.
Неужели, она ждала, что я приду?
— Ну, так что? — Пытает меня подруга, когда мы идем через парк в сторону остановки. — Это свершилось?
— Что именно?
— Не второе пришествие, конечно! — Вздыхает Алина. — Я про Макса! Он тебя поцеловал?
— Ах, ты об этом. — Я отвожу взгляд.
Она взбивает копну рыжих волос:
— Так да или нет?!
— Неужели, это так важно? — Кручу в руке яркий кленовый лист.
— Конечно, важно! Я уже начинаю переживать! Ты же знаешь парней: промаринуешь лишнего, и сорвется с крючка. Ах, да, ты же не знаешь. — Алина запрыгивает в кучу желтых листьев и пинает их ногами. Те разлетаются в разные стороны. — Терпения у парней — кот наплакал. Они готовы неделями ухаживать за той самой, но если зазвенят яйца, идут к той, что ближе и доступнее: так ожидание близости с девушкой мечты из мучительного превращается в сносное.
— Хочешь сказать, если я не позволю Максу поцеловать себя, он пойдет за этим к другой?
— Эйфории от поцелуя ему хватит на пару дней, а потом захочется главного блюда: собственно, о нем я и толкую.
— Я должна переспать с Максом, чтобы он не переключился на кого-то другого?
— В теории — да. Но не обязательно прямо сейчас, обычно девушки чувствуют эту грань: когда парень уже достаточно вытерпел и вот-вот готов соскочить. Ты же для чего-то принимаешь его ухаживания? Так? Значит, он тебе интересен?
— Я не заставляю его общаться со мной. Она пару раз подвозил меня. Плюс, мы еще пару раз болтали в перерывах между занятиями. Макс приглашает меня на свидание в эти выходные — это считается ухаживанием? Неужели, я что-то должна ему за это?
— Хотя бы, поцелуй. Если он тебе приятен. — Алина поднимает с земли охапку листьев и взметает в воздух над нашими головами. — А если нет, то лучше сразу скажи ему об этом. Как твоя подруга, я должна тебя предупредить: если парень не вызывает у тебя никаких чувств, если нет желания его целовать, то дальше оно и не появится. Ждать бесполезно. Лучше не тратить ни его времени, ни своего.
— Макс мне приятен. — Задумчиво говорю я. Наклоняюсь, выбираю из кучи два ярко-красных листика и подношу к глазам. Солнце пробивается сквозь его тонкую структуру, и каждая прожилка наливается алым цветом, точно кровью. — Он милый, галантный. Просто мы не торопим события.
— Господи Боже, да просто скажи: он тебя возбуждает, или нет?! — Хохочет Алина, падая задницей на кучу листьев. — Тянет тебя к нему? Температура поднимается, если он берет тебя за руку? В животе щекочет? Дар речи теряется? Чувствуешь смущение? Ощущаешь себя голой под его взглядом? Хочешь его? Представляешь, как вы с ним… — Она закатывает глаза и делает неприличные движения.