Елена Сокол – Нелюбовь (страница 72)

– Вот как! А ты, значит, проверяла? – Усмехается Дашка.

– Я… – У меня пересыхает в горле. – Никита – мой друг, и я не позволю вам распускать о нем слухи!

Они переглядываются и, ничего не ответив, идут к раковинам мыть руки.

– Он не захотел встречаться с Матвеевой, вот она и мстит. – Говорю я им в спины. – А вы поверили.

– Ну, и как он? – Стряхнув воду с рук, оборачивается Даша. – Лучше Кощеева в постели, или ты еще не успела сравнить?

Я бросаюсь, чтобы стереть с ее лица ядовитую ухмылку, но Тая успевает меня остановить.

– Не надо. – Шепчет она, перехватывая меня и удерживая за плечи. – Не марай руки об это дерьмо.

– Идем отсюда, – тащит подружку из туалета Стаська.

– Еще раз откроешь рот, и я лично вымою тебе его с мылом! – Кричу я им вдогонку.

– Не надо, они того не стоят. – Успокаивает меня Тая. – Просто падальщицы, собирательницы сплетен. Такую заденешь, будет больше вони, чем толку.

Я подхожу к раковине, включаю воду, смачиваю ладони и прикладываю к горящему лицу.

– А Матвеева в своем репертуаре. – Продолжает Тая. – Не может без мести. Видимо, Никитка здорово ее отшил. Зря ты, конечно, впряглась сейчас за него. Неловко вышло…

Я поднимаю взгляд и с ужасом смотрю на собственное отражение:

– Я что, сейчас дала им новый повод для сплетен?

– Увы. – Усмехается подруга. – Зато никто больше не поверит, что у Высоцкого не рабочий прибор.

– Боже, что за слово! – У меня не получается удержаться от смеха.

– Прибор. Причиндал. Болт! Пенис! Жезл! Ты что, не читаешь любовные романы? Там этого добра навалом! Как в автомастерской инструментов! – Ржет она. – Кстати, пока вы целовались, ты ничего не почувствовала? Кто знает, вдруг слухи не преувеличены?

Мне приходится обрызгать ее водой из-под крана, чтобы она прекратила. Мы впервые смеемся после смерти Ксюши. И пусть эта легкость недолгая, но она приносит нам обеим немного облегчения.

18.3.

– Мам? – Окликаю я ее, когда она выходит из офиса.

Надо признать, мама выглядит прекрасно: ее возраст выдают лишь паучки-морщинки возле глаз и едва заметная продольная складка на лбу, когда она хмурится.

Мама останавливается, поднимает на меня взгляд, и я пытаюсь представить ее совсем юной. Наверное, в свои семнадцать она вообще выглядела как ребенок. Сколько тогда было Олегу Борисовичу? Лет двадцать пять? Тридцать?

– Никита? – Удивляется она. Взволнованно оглядывает стоянку. – А ты чего здесь?

– Решил встретить тебя. – Говорю я. У меня в руках стакан кофе, и я протягиваю его ей. – Лавандовый раф, как ты любишь.

Ее лицо вытягивается. Очевидно, мама чувствует подвох.

– Никит, я…

– Мы так мало общаемся. – Вздыхаю я, вкладывая стаканчик в ее руку. – Нужно больше времени проводить друг с другом. Больше разговаривать, больше доверять, да?

Мы смотрим друг другу в глаза, и складка на ее лбу становится глубже. Она вся захвачена волнением и не знает, как реагировать. Если честно, я и сам не понимаю, как мне удается сохранять спокойствие. Наверное, все благодаря тому, что у меня было несколько часов на раздумья. В ожидании окончания ее рабочего дня я успел пробежать двадцать километров, поорать на берегу во все горло, испортить кроссовки, пиная со психу камни на берегу, и успокоиться.

Сначала мне хотелось закидать ее обидными словами за то, что она выбрала мне в отцы такого самодовольного и эгоистичного придурка, как Фельдман, хотелось обвинить ее в том, что она испортила себе жизнь из-за него, а потом я поставил себя на ее место. Старшеклассница. Совсем как Аленка сейчас. Озорные ямочки на щеках, широкая улыбка – как на фото в альбоме, и короткое школьное платьице.

Она была доверчивой и наивной, видела мир в розовом цвете, читала книжки про любовь и верила, что однажды встретит парня, который станет ее прекрасным рыцарем, верной опорой и сильным плечом. Молодому учителю не стоило труда завоевать доверие юной мечтательницы, а его авторитет в нужный момент, наверняка, сыграл важную роль в принятии ею решений по поводу судьбы будущего ребенка, который так некстати появился в ее животе.

Я был бы полным придурком и никогда бы себе не простил, если бы начал наезжать на мать из-за событий прошлого и обидными словами довел бы до слез. Она все еще одинока, а, значит, скорее всего, не видела от мужчин в своей жизни ничего хорошего. Так кем же я буду, если стану одним из них? Мужчиной, который предаст и бросит вместо того, чтобы поддержать, оставаться сильным и быть рядом? Нет, такого я допустить не могу.

– Что случилось, Никита? – Кровь отливает от ее лица, стакан дрожит в руке.

И снова я вижу в ее взгляде ту растерянную перепуганную девчонку, на плечи которой свалилась вся тяжесть мира. Мне не довелось узнать ее такой, я всегда помнил маму сильной и смелой, но теперь, когда сам повзрослел, мне открывается гораздо больше.

– Все хорошо. – Честно говорю я. – Давай ключи, я поведу.

Мама таращится на меня, все еще чувствуя подвох. Но, спустя мгновение, все-таки достает из кармана ключи и протягивает мне.

– Никит, ты же еще права не п…

Она застывает в растерянности, когда я нежно беру ее под руку.

– Хочешь, поедим в кафе сегодня? – Предлагаю я, подведя ее к автомобилю.

– Что-то в школе случилось? – Тихо произносит она. – Ты опять подрался с кем-то?

Я открываю ей пассажирскую дверь:

– Прошу.

– Никита, не пугай меня. – Пищит она. Садится в машину и жалобно смотрит на меня. – Скажи, что происходит?

– Твой сын встречает тебя после работы, чтобы отвезти домой. Что тут необычного?

– Всё. – Выдыхает мама.

– Пей свой раф и наслаждайся дорогой. – С улыбкой говорю я.

Сажусь за руль и трогаю автомобиль с места.

– Никитка… – Она продолжает искать ответы на свои вопросы на моем лице.

– Мам, да все хорошо.

– Ты был в школе?

– Да.

Она шумно тянет носом воздух, до напитка в стакане ей и дела нет. Мама никак не может расслабиться.

– Я поняла. – Вдруг хрипло произносит она.

Я чувствую на себе ее встревоженный взгляд.

– Что именно?

– Он тебе все сказал, да?

Мне становится труднее дышать.

– Кто? Фельдман? – От этого имени у меня вяжет на языке.

– Значит, сказал. – Обреченно вздыхает мама. – Вот скотина.

– Тут я согласен. – Хмыкаю я, направляя автомобиль через центр.

– Он просил, чтобы я сама рассказала! Предупреждал, что молчать не будет! Конечно! Теперь-то можно – когда не нужно вставать ночью к младенцу, менять подгузники и пеленки, когда не нужно ходить с ним на больничный с простудами и возить на секции! Теперь, когда все в прошлом, и этому козлу не светит уголовка за растление!

– Мам, пей кофе. – Я осторожно касаюсь ее ладони, сжимаю и отпускаю.

– Ты что, и его избил? – Пораженно выдает она.

– Его? – Усмехаюсь я. Поворачиваюсь и бросаю на нее удивленный взгляд: неужели, мама, и правда, так думает обо мне? – Я его и пальцем не тронул.

– Тогда почему ты такой?

– Какой «такой»?