Елена Смертная – Обманутая драконом. Сирота в Академии магии (страница 32)
— Успешная ловушка, — констатировала я. — Поздравляю противника. Теперь, если вы закончили, нам нужно решить, как использовать улучшение здоровья герцога. Я думаю, стоит послать ему еще один меморандум. О пользе пеших прогулок.
Я видела, как он смотрит на меня — с неверием, с болью, с яростью. Он ждал слез, истерики, обвинений. Всего, что дало бы ему возможность оправдаться, доказать, порвать кого-то в клочья. Но я не давала ему ничего. Только ледяную, непробиваемую стену.
Льера Брошка наблюдала за нами с мрачным пониманием. Она знала, что моя реакция в тысячу раз страшнее любой сцены ревности.
В тот день я работала как одержимая. Я восстановила по памяти ключевые моменты из разорванного блокнота. Составила новый план. Отправила маэстро Гильому три новых «меморандума» для разных членов Совета. Я была машиной. Безупречной, эффективной и абсолютно бездушной.
Итан пытался говорить со мной несколько раз. Он стоял в дверях моей комнаты, он заговаривал со мной в коридоре. Я отвечала односложно, глядя куда-то мимо него, и уходила по своим делам.
Вечером он не выдержал. Он встал у меня на пути, когда я возвращалась из библиотеки (я выпросила разрешение брата Малахия на доступ к нескольким томам по праву).
— Довольно, — сказал он тихо, но с такой силой, что по коже побежали мурашки. — Хватит этого спектакля.
— Я не знаю, о чем вы, — ответила я, пытаясь обойти его.
Он схватил меня за запястье. Его пальцы были обжигающе горячими.
— Ты знаешь. Ты прекрасно знаешь. Ты видишь, что я не виноват. Но ты решила наказать меня. Так? Потому что так проще. Поверить в измену проще, чем поверить в то, что тебя снова, как дуру, использовали в игре.
Его слова попали в цель. Точнее некуда. Да, возможно, так и было. Гораздо проще злиться на него, ненавидеть его за мнимую измену, чем признать свой собственный провал. Признать, что Амалия, эта никчемная девчонка, снова сумела нанести удар. И на этот раз — смертельный.
Я вырвала руку.
— Вы ошибаетесь. Я никого не наказываю. Я просто делаю то, что должна. Чтобы выжить. А вы... делайте что хотите.
Я прошла в свою комнату и на этот раз щелкнула замком. Я слышала, как он с силой пнул дверь и ушел, что-то проклиная.
Я прислонилась к двери и наконец позволила себе выдохнуть. Дрожь пробежала по всему телу. Это было невыносимо тяжело — держать эту стену. Но это было мое единственное оружие. Моя защита.
На следующее утро нас вызвали на предварительное слушание в Совете. Это была первая официальная встреча, где мы должны были предстать перед всеми.
Я надела самое строгое платье, собранное в тугой пучок. Я выглядела как судья сама себе.
Итан был мрачен и сосредоточен. Он смотрел на меня, но я упорно смотрела вперед.
В огромном, мрачном зале заседаний, за длинным дубовым столом, сидели те, кто должен был решить нашу судьбу. Герцог Людвиг, брат Малахий, граф фон Бюлов, барон Рейнер и другие. Их лица были масками.
Брат Малахий начал с обвинений. Он говорил о колдовстве, о странных знаниях, о страхах крестьян. Я слушала, не двигаясь, глядя куда-то в пространство над его головой.
И когда настала моя очередь говорить, я начала. Голосом ровным, холодным, лишенным всяких эмоций. Я говорила о логистике, об архитектуре, о медицине. Я цитировала законы, я ссылалась на исторические прецеденты. Я была блестяща. И абсолютно мертва внутри.
Герцог Людвиг слушал, подперев рукой подбородок. Его взгляд скользил по мне, по Итану, снова ко мне. Он видел. Он видел эту ледяную стену между нами. И он понимал, что это — не игра.
В какой-то момент, когда я говорила о принципах ротации гарнизонов для предотвращения болезней, Итан не выдержал.
— Довольно! — его голос громыхнул под сводами. Все вздрогнули. — Вы судите не ее! Вы судите нас обоих! И все это... этот цирк... из-за грязной интриги! Меня опоили! Подбросили ко мне ту... ту женщину, чтобы разлучить нас и лишить ее защиты!
В зале повисла шокированная тишина. Он выложил на стол наше грязное белье. Публично.
Я закрыла глаза. Все было кончено. Теперь мы выглядели не как сплоченная семья, а как враги, раздираемые скандалом.
Герцог Людвиг медленно поднялся.
— Заседание прерывается, — произнес он ледяным тоном. — До выяснения всех обстоятельств. Льер Итан, льера Мэриэм, вы возвращаетесь в свои покои.
Нас повели обратно. Мы шли по коридору молча. Спина у меня была прямой, но внутри все было перевернуто вверх дном.
Он разрушил все. Своим взрывом. Своей попыткой защитить.
И самое ужасное было то, что теперь, в этой тишине, сквозь лед пробивалась страшная мысль: а что, если он и правда говорил правду? И своим молчанием я просто добивала его? Добивала нас обоих?
Но повернуть назад было уже нельзя. Слишком много было сказано. Или не сказано.
Глава 41
Вернувшись в покои, я прошла прямо в свою спальню, не глядя ни на кого. Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком. Стена дала трещину, и теперь мне отчаянно нужно было время, чтобы залатать ее, пока всё не рухнуло окончательно.
Снаружи доносились приглушенные голоса. Голос льеры Брошки — резкий, рубленый, полный ярости. И голос Итана — сначала взрывной, затем сдавленный, почти безнадежный. Я не разбирала слов. Мне было всё равно. Я стояла посреди комнаты, дрожа как в лихорадке, сжимая и разжимая кулаки.
Он всё разрушил. Своим импульсивным, глупым,
Я подошла к умывальнику, плеснула ледяной воды в лицо. Капли скатились по щекам, смешиваясь с соленым привкусом, прорвавшимся сквозь ледяную плотину. Это были не слезы. Просто физиологическая реакция на стресс. Я так себе сказала.
В дверь постучали. Не Итан. Стук был твердым, властным. Льера Брошка.
— Войди, — выдавила я.
Она вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, скрестив руки на груди. Ее взгляд был тяжелым и усталым.
— Ну, поздравляю, — произнесла она без предисловий. — Вы оба превзошли сами себя. Он — своим идиотским рыцарским порывом. Ты — своим упрямым, глухим высокомерием.
— Мое… что? — я не поняла.
— Высокомерие, — повторила она, отчеканивая каждое слово. — Ты так уверена в своей логике, в своих книжных знаниях, что отказываешься видеть очевидное! Ты так боишься снова оказаться дурой, что предпочитаешь поверить в измену мужа, а не в то, что тебя банально подставили! Это и есть высшая форма гордыни, девочка. Думать, что твоя боль и твои подозрения важнее фактов.
Ее слова ударили больнее, чем крик Итана. Потому что они были правдой. Горькой, неудобной, унизительной правдой.
— Он все испортил, — прошептала я, отводя взгляд.
— Он попытался защитить тебя! — вспылила она. — Криво, глупо, по-солдатски! Но он пытался! А ты… ты его за это наказала. Молчанием. Самая жестокая казнь для мужчины в его положении. Ты отняла у него возможность быть твоим рыцарем. Ты сама загнала его в угол, где оставался только взрыв.
Я села на кровать, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Я так ясно всё видела со своей стороны. Свою боль, свое предательство. А она показала мне всё с его стороны. Его беспомощность, его отчаяние.
— Что мне теперь делать? — спросила я, и в голосе прозвучала та самая, детская потерянность, которую я так тщательно прятала.
Льера Брошка тяжело вздохнула, подошла и села рядом.
— Первое — перестать вести себя как обиженная девица на выданье. Второе — выйти туда и поговорить с ним. Выслушать. Не как судья, а как… союзник. Враг не дремлет, Мэриэм. Амалия не появилась здесь сама по себе. Кто-то ее прислал. Кто-то, кому выгодна наша ссора. Пока вы дуете друг на друга губы, они точат ножи.
Она встала.
— Решай. Лепить обратно вашу разбитую вазу или продолжать собирать осколки, чтобы потом порезаться самой. Я свое сказала.
Она вышла, оставив меня наедине с раздавленным самолюбием и пронзительной, жгучей правдой.
Прошло может быть, полчаса. Может, больше. Я сидела, глядя на свои руки. Учительские руки. Привыкшие исправлять ошибки других. А свои собственные?
Я поднялась. Ноги были ватными. Я подошла к двери, положила ладонь на холодное дерево. Сделала глубокий вдох.
Я вышла. Итан сидел в том же кресле, где сидел утром. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен в камин, где тлели угли. Он выглядел разбитым.
— Итан, — произнесла я тихо.
Он медленно повернул голову. В его глазах не было надежды. Только усталая обреченность.
— Мне… — я сглотнула комок в горле. — Мне нужны факты. Всё, что ты помнишь. Без эмоций. Только факты.
Он смотрел на меня несколько секунд, как бы не веря, что лед тронулся. Потом кивнул.
— Я вернулся с прогулки. На столе стоял кувшин вина. Я выпил один кубок. Потом… горьковатый привкус. Голова закружилась. Я сел на кровать. Дальше — провал. Пока мать не трясла меня. И… и ты не стояла в дверях.
Его рассказ был сухим, лаконичным. Солдатский рапорт. И от этого он звучал убедительнее любых клятв.
— Амалия… — я с трудом выговорила это имя. — Она что-то говорила?
— Мать сказала, что когда она ворвалась, Амалия что-то кричала. Вроде… «Он обещал! Он сказал, что ты откажешься от нее!».