Елена Смелина – Отец парня. Ты моя страсть (страница 73)

Мы выходим из салона под вечер. Воздух свежий, незлой. Дверь закрывается за нами мягко, почти интимно. Машина ждет у тротуара, как всегда без демонстрации, без суеты. Водитель выходит, открывает дверь, кивает – спокойно, без лишних вопросов.

– Ты, правда, в порядке? – спрашивает Света уже на ходу.

– Правда, – отвечаю я.

Мы едем молча пару минут, город медленно скользит за стеклом. Потом Света поворачивается ко мне:

– Слушай… а давай кофе?

– Сейчас?

– Ага. Просто сесть. Без планов.

Я думаю секунду и киваю.

Кафе оказывается почти пустым. Тепло, пахнет выпечкой и молоком. Я снимаю пальто, устраиваюсь у окна. И в какой-то момент, поднимая взгляд, вижу мужчину у стойки.

Спина. Профиль. Движение руки.

Что-то щёлкает внутри.

Мне кажется, я уже видела его. Пару дней назад. Не здесь – в другом месте. Или просто похож? Он оборачивается, и наши взгляды на секунду пересекаются. Ничего особенного. Обычное лицо. Никакого узнавания.

Но неприятное ощущение остается.

Глупость, говорю я себе. Паранойя. Усталость. Гормоны.

– Ты чего зависла? – Света толкает меня локтем.

– Ничего, – я делаю глоток. – Показалось.

Мы продолжаем говорить о ерунде. О вине. О торте. О том, как «нормально» отметить вечер. Мысль о том, что за мной могут следить, вспыхивает и тут же гаснет – слишком нелепо, слишком киношно.

Я отмахиваюсь от нее, как от мухи.

Машина ждет нас снаружи.

И всё снова выглядит обычным.

Настолько, что почти забываешь: у этого дня есть продолжение. Дата. Платье, оставленное на подгон. И свадьба, к которой я иду шаг за шагом, даже когда делаю вид, что просто еду домой.

Глава 77

Ржавый

Мы вылетаем ночью, потому что ночью меньше глаз и меньше вопросов.

Частный борт сейчас не роскошь, а прожектор. Слишком заметно, слишком рано. Нам нужно долететь тихо, растворившись среди чужих маршрутов и незнакомых лиц, пока в Москве ещё не поняли, что Савин-старший снова дышит.

В VIP-зале аэропорта Алма-Аты пахнет кофе и дорогими духами, но я всё равно чувствую другое – больницу. Хлор. Лекарства. И Романа под бинтами, который делает вид, что ему плевать, но каждое его «плевать» звучит как треск.

Он сидит у окна, чуть ссутулившись, будто старается занять меньше места, чем привык. Плечи напряжены, руки сцеплены в замок. Повязки на лице свежие, плотные, белые, слишком белые для человека, который всю жизнь ходил по краю и не терпел стерильности ни в чём.

Я становлюсь так, чтобы закрыть его от случайных взглядов. Здесь не фотографируют, но слишком уж много тех, кто любит рассматривать чужие лица.

– Полёт пройдёт нормально, – говорю ровно. – В Москве нас сразу забирают. Машина будет у трапа. Документы – на другого человека. Клиника – закрытая. Без лишних фамилий.

Он не отвечает.

Смотрит в тёмное стекло, будто там можно разглядеть ответ на главный вопрос: зачем он вообще выжил.

Я умею молчать.

Но сейчас молчание – не сила.

– Ром, – называю его по имени. – Про операцию… Ты же понимаешь, что «неудачно» – это не приговор.

Он медленно переводит взгляд на меня. Глаза прежние. Остальное… остальное ему пока нельзя видеть, и от этого злость у него как лёд.

– Ты видел? – спрашивает тихо.

Я не играю в «не видел».

– Видел. И слышал врачей. Будет ещё. Они говорят: можно вытянуть. Просто не сразу.

Он усмехается одним уголком губ, тем, который слушается.

– Вытянуть. Слово хорошее. Как будто меня из болота вытаскивают за волосы.

– Если надо, вытащим, – отвечаю. И слышу, как это звучит: слишком уверенно для человека, который уже один раз опоздал.

Он снова отворачивается.

Мы садимся в самолет последними. Я – впереди, он – рядом, в отдельном ряду, чтобы не было лишних глаз и вопросов. Стюардесса улыбается, как улыбаются людям, которых не узнают, но боятся обидеть.

Роман не смотрит на неё. Он вообще почти не смотрит на людей.

В воздухе он терпит. Не жалуется. Не просит. Только один раз, когда самолёт слегка тряхнуло, пальцы его сжались так, что костяшки побелели. И мне стало ясно: он держит не тело. Он держит себя.

Москва встречает влажным холодом и тем особым запахом, который бывает только здесь: выхлопы, камень и чужие деньги.

Мы выходим через отдельный коридор. Я иду на полшага впереди. Роман за мной, в капюшоне, в маске, с повязками под ней.

Машина у входа в терминал – черная, без номеров на видимых местах. Водитель не задаёт вопросов. Вопросы в таких делах задают либо идиоты, либо мертвые.

Едем молча. Город мелькает в стекле, как кино без звука. Роман смотрит, но не видит. Он внутри.

Я понимаю, что если сейчас не сказать, он всё равно скажет сам. Только хуже.

– Сергей назначил дату, – произношу, не глядя на него.

Тишина становится плотнее.

– Назначил, – повторяет он, будто пробует слово на вкус. – И ты мне это говоришь… потому что совесть проснулась?

– Потому что это уже не слухи, – отвечаю. – И потому что ты должен узнать от меня, а не из ленты.

Он хмыкает.

– Аня согласилась?

Вот он – вопрос, в котором вся его гордость и вся его уязвимость.

– Она… согласилась на жизнь рядом. На дом, охрану, тишину. На «пока». Свадьба в их головах стала способом закрыть рот всем, кто лезет.

Роман молчит, и я слышу, как у него внутри щёлкает механизм. Не истерика. Не эмоции. Решение.

– Почему ты не хочешь сказать ему правду? – спрашиваю прямо. – Сын имеет право знать, что отец жив.

Он резко поворачивает голову. В повязках это движение выглядит почти больно.

– Правду? – тихо. – Какую? Что я вернулся не человеком, а проблемой? Что он тянул всё на себе, пока я лежал и выбирал, удобно мне жить или нет?

– Не надо, – отрезаю. – Это не про удобство.

– Это про контроль, Стёпа, – говорит он спокойно. И от этого спокойствия у меня сводит плечи. – Я не выйду к ним, пока не смогу смотреть в глаза. И пока не закончу с Баратовым.

Имя Баратова он произносит так, будто протыкает им воздух.