Елена Шевченко – Опять ты про свою Грецию! (страница 7)

На обратном пути наш утлый катер попал в шторм, его швыряло, болтало, нас окатывала с головы до ног морская вода. Наш капитан велел держаться покрепче за поручни и друг за друга. Мы сцепились руками и через пару часов вышли на берег нашего городка. Янис сразу позвал нас в свой ресторанчик, предложив горячей еды и пледы. Кажется, он осознал наш подвиг отважных мореплавателей. Море в этот день было неспокойно, а челн наш утл. И лишь благодаря нашему умелому кормчему мы, хоть и вымокшими до нитки, добрались до берега.

Стелиос был удивлен нашему приключению. Он мог бы отвезти нас в Мони Превели и даже показать тропу, по которой спускаются к этим знаменитым пальмам. Он сдержал свое слово и на следующий день повез нас в монастырь Превели. И даже пошел с нами. Он ставил свечи и молился за близких, а мы бродили по монастырю шестнадцатого века. Стелиос с гордостью сказал нам, что во время войны монахи укрыли здесь почти пять тысяч солдат союзников, за что фашисты разрушили его, но он возродился. И иначе быть не может! Перед монастырем стоял памятник монаху и новозеландскому солдату, у монаха в руках был автомат. Мы поклонились им, а Стелиос протянул моей дочери крестик, который купил в монастыре. Я попросила его не надевать ей на шею, ибо она пока не крещена. Ее отец еврей, я русская и ортодоксальная христианка, ей самой предстоит выбрать путь. Стелиос был смущен. И просто вложил крестик в руку Лизы. Ну, он не мог без пафоса:

– Елена, все люди братья, потому что солнце одно, море одно, небо одно, – кажется, он был доволен своей речью на русском языке, – Только турки сволочи, – неожиданно добавил он.

Я не стала спорить, к тому же Стелиос исчерпал запас русских слов. Домой мы ехали молча, наслаждаясь петляющей дорогой. Я не хотела спрашивать, почему Стелиос столь горячо не принимает давнего врага Греции, а ему было неловко за эту вспышку чувств. Он же был столь просвещен и демократичен, а в молодости даже жил в коммуне хиппи. И все же он был греком. И сказал то, что мог и должен был сказать грек.

А в Мони Превели я попала еще раз, спустя двадцать лет. Не морем, а по шоссе к монастырю, перед которым стоит памятник монаху и солдату союзников. Я знала, что монахи спасли почти пять тысяч американских и новозеландских солдат, переправив их на Ближний Восток, за что монастырь разрушили. Монастырь был в эти часы закрыт, потому, посетив у стен монастыря зверинец, где бродили замечательные дикие козы, вероятно, те самые знаменитые критские кри-кри, мы отправились по тропе к пальмам Превели.

О! Это был непростой спуск по почти отвесной скале, но я знала, что дойду до пальм и реки, текущей параллельно морю. А дальше мы пошли вдоль реки под пальмами, но так и не добрались до того места, где она появляется из скалы. И ни у кого не получилось, ибо все возвращались по узкой тропинке совершенно разочарованными и изрядно поцарапанными колючками. Может, туда невозможно добраться. Чудо являет себя, но скрывает первопричину появления. На то оно и чудо.

А вот кафе на пляже было все так же, как и двадцать лет назад, одно. И там как всегда щедро торговали домашним вином, пита-гирос, сувлаки, ну куда же без этого. Еще вечный греческий салат и мороженое. И можно просто сидеть за столиками со своей водой и смешанным с водой вином, глядя, как река смешивается с морем. И я снова пошла вброд по холодной горной речке. До самого моря, благо их разделяют три метра песка. А мне еще предстоял путь к монастырю. Я убедила себя смело идти, ведь монахи как-то спускались каждый день. Хотя им везло больше, говорят, их опускали со скалы в плетенных корзинах. А потом поднимали. Не знаю даже, что лучше. И я пошла вверх. Радуясь встречным, которым еще предстоял этот подъем, а пока они веселы и беспечны, бодро несутся к пляжу между двух скал.

Крестины.

В предпоследний день моих первых греческих каникул меня пригласили на большой семейный праздник – крещения племянника Дафны. Малышу было за полгода и он уверенно сидел в своем высоком стуле. Он только сегодня получил имя, а до этого его звали просто беби. В доме Дафны собралось человек тридцать, если не больше. Все подносили свои дары малышу, родители гордо стояли рядом. А новоиспеченный Янис пытался грызть крестик, который ему надели в церкви. Но праздник уже шел мимо, хотя и вокруг него. Молодой красавец отец малыша был горд собой, что наконец ему удалось собрать деньги на крещение (по его словам получалось, что это нечеловеческая сумма). Все уважали его, и он раздувался от важности, говорил, что скоро он с сыном (тот радостно пускал слюни) пойдет в горы на охоту. Они настреляют кроликов, а может быть, им повезет, и они добудут фазана. Все смеялись, хотя я не понимала, чему. Он кипятился, горячо что-то доказывал, но, увы, ни одного слова я не поняла, кроме того, что он абсолютный зверобой и отважный воин, это выдавал его тон.

Потом Дафи объяснила мне, что он совершенно пустяшный человек, фанфарон и хвастун. А на крестины младенца ему собрала денег семья, потому как уже пора было дать малышу имя. Что делать, если в семье есть такой человек. Только помогать, но не баловать. Но это тайна, за пределами семьи это обсуждать нельзя. Таковы правила. Семья есть семья. Их беды и неудачи никогда не будут вынесены наружу. У них все замечательно, лучше, чем у всех на свете. Потому как они – такая уважаемая на Крите семья. И каждый должен стремиться, даже если ему трудно и невозможно, это явить остальным. Может, у них, тех, иных, не легче. Мы закурили с ней, сидя на ступеньках крыльца, ничего не говоря. Дафна курила тайно от мужа, я всегда угощала ее сигареткой. Она была образцовой женой. И зачем слова? Все и так понятно Слышался шум прибоя, и ветер тянул с моря. Я не спросила, как ей живется в большой греческой семье в маленьком городе после Москвы. Счастлива ли она? Тоскует ли? Жалеет ли о сделанном? На что надеется? Это было совершенно не нужно.

Какое несчастье, когда ты создан

для великих и прекрасных дел,

а несправедливая судьба твоя вечно

отказывает в поддержке и успехе:

препятствуют тебе низменные привычки,

людская мелочность и равнодушье.

И как ужасен день, когда сдаешься

(когда уступаешь ты их напору),

идешь один по дороге в Сузы,

идешь на поклон к царю Артаксерксу,

который делает тебя придворным,

и предлагает сатрапии, и осыпает дарами.

И ты в отчаянье принимаешь всё это,

хотя тебе ничего не нужно.

Иного жаждет душа, об ином плачет:

о похвале народного собрания и софистов,

о редком, но бесценном добром слове,

о театре, агоре и городских стенах.

Нет, Артаксеркс тебе дать этого не может,

подобного ты в сатрапии не отыщешь,

а иначе и жить не стоит на свете.

Греки не сдаются. И могут быть счастливы вечно и каждый день. Из дома доносился шум праздника. А мы с Дафной молчали. Зачем слова? Я тоже не могу ответить на вопрос, счастлива ли я в Москве. Или этот вопрос тонет в суете очень важных и на фиг не нужных дел. Не знаю. Знаю только, что скоро мне возвращаться. Остаются последние дни, а мы еще хотим посетить великие Афины. Ну как же в Греции неофиту без этого? Мы же все со школьной скамьи (хотя у нас уже скамьи не было, только стулья) знаем в подробностях план Акрополя. С закрытыми глазами нарисуем, где Парфенон, где Эрехтейон, Пропилеи и Асклепион. В деталях. Но увидеть глазами в школьные годы было немыслимо, только если стать дипломатом или выйти замуж за шпиона. И вот завтра мы все это увидим. Но так не сбылось. Все сложилось совсем иначе.

Афины.

Утром Стелиос подарил мне еще один день на Крите.

– Что ты в Афинах будешь три дня делать? – строго спросил он. – Там двух дней предостаточно. Ну если ты, конечно, не собираешься покупать шубу, здесь вот как раз два дня и нужны.

– Я хочу, – открыла я путеводитель, – увидеть…

– Дня хватит или полтора, – оборвал меня он. (В путеводителе я прочла то же самое, но я не верила в слова зажравшихся французов), – Ты лучше подумай, где будешь жить, – Стелиос точно взялся меня воспитывать и опекать.

– Ну… Найду.

– Так. Ты будешь жить на улице Зенона, близ площади Омониа. Только вечером на Омониа не ходи. В гостинице будет Йоргос (Георгий по-русски), скажешь, что от меня и это встанет недорого.

Я вновь получила бумажку с рисунком, как найти отель на улице Зенона с Йоргосом внутри.

– И только, пожалуйста, не путай добрый день с добрым вечером. Лучше вообще не говори по-гречески. У тебя не получается.

– Я же стараюсь, – это была правда.

– Но все же не стоит нашему священнику утром говорить «ясос» (привет).

– Но он же мне тоже говорит «ясос».

– Просто он вежливый человек.

Священник церкви Экклисия Тессарон Мартирон (четырех мучеников) в Агиа Галини был не просто вежливым человеком, он был невероятным. После службы он перемещался в кафе напротив храма, где сидел до обеда с чашкой кофе или стаканом вина, а к нему подсаживались местные жители, о чем-то горячо говорили, он им отвечал. Наверное, это местный вариант психотерапии. Впрочем, экклисия, где он служил это не совсем церковь, это скорее собрание верующих.

На прощание Дафна притащила подарки. Хорошие. Те, что одобрил Стелиос, а не всякую туфту для наивных и доверчивых туристов. И нам было пора на паром. Само собой, я не верила заносчивому критянину, столь скромно оценившему великие Афины. Все-то на материке не так. Все-то не то. То ли дело у них на острове. И какая Греция, если ты не попал на Крит. Мы обнялись на прощание, как братья, как родня, которой они и стали для нас на две недели. Поверьте, если я их помню до сих пор. Такие они греки (или критяне).