Елена Сергеева – С 23 февраля, товарищ генерал (страница 8)

В его глазах мелькает что-то похожее на глубокое, беззвучное удовлетворение, но не победу, не триумф, а… радость от того, что его предложение принято, что он не ошибся во мне, что мы — на одной стороне баррикады, и вместе победим любые трудности.

Самойлов не обнимает меня и не целует. Наверное, правда, здесь не место и не время. Он просто стоит и смотрит.

Но как смотрит! В его взгляде не только обещание простой, мужской, солдатской надежности и верности, в нем гораздо больше. Я буквально расцветаю от этого взгляда, парю, чувствую себя единственной женщиной на земле, нужной именно этому мужчине. И этого мне более чем достаточно.

— Теперь идите, — говорю я, и голос мой снова обретает твердость. — Тихий час еще не закончился. Нужно соблюдать режим.

Он поворачивается и уходит. Так же тихо, как и пришел, по привычке беззвучно закрывая дверь.

Я остаюсь сидеть за своим столом, глядя и не видя картинку за окном. В груди все еще царит хаос, но в тоже время я чувствую странное, непривычное спокойствие. Как после долгого боя, когда наконец заключено перемирие. Как если ты знаешь, что война еще не окончена, но у тебя есть передышка, есть союзник, есть тыл и силы победить.

«С двадцать третьим февраля, товарищ генерал», — шепчу я свою незабываемую фразу про себя, и теперь она звучит не как насмешка, а как начало чего-то хорошего, как дата нового договора между двумя генералами, вышедшими в отставку с поля прежних битв, но еще не сложившими оружие.

Просто теперь — оно направлено не друг против друга, а против общих врагов.

Эпилог

Четыре года спустя.

Просыпаюсь от того, что в лицо тычется что-то мокрое и требовательное. Открываю глаза и встречаюсь с двумя огромными, серыми, совершенно счастливыми глазищами.

— С двадцать третьим февраля, товарищ генерал, — вопит мой личный командир партизанского отряда, восседая на моей грудной клетке. В одной руке у него пластмассовый молоток из детского набора инструментов, в другой — замызганный заяц с оторванным ухом.

— Самойлов-младший, — говорю я строго, старательно пытаясь сохранить генеральскую суровость. — Что за нападение на спящего командующего?

— Дядя Женя сказал — будить! — заявляет сын тоном, не терпящим возражений, и влепляет мне мокрым носом куда-то в подбородок. — Папа, с праздником!

Дядя Женя — это Евгений Валентинович, мой старший брат, который гостит у нас вторую неделю, ожидая, когда его жена отойдет от его очередного косяка, и стал самым преданным сообщником моей жены во всех домашних диверсиях.

— Дядя Женя у меня сегодня будет иметь отдельный, очень личный разговор, — сообщаю я сыну по секрету, сажая его повыше, на грудь. Тяжелый уже, три года. Вес — как у хорошей гири и характер, прости господи, как у меня. Упрямый, требовательный, и только когда улыбается, становится похож на мать, и у меня все внутри разжимается, отпускает и тает.

Люба стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрит на нас.

Когда она пришла?

Я даже не заметил.

Лазутчица. С любовью прохожусь по ней глазами.

На жене мой старый, выцветший армейский свитер, который она безнадежно присвоила еще в первую нашу совместную зиму. Волосы распущены, падают на плечи, в утреннем свете отливают золотом.

— Вырастила диверсанта, — говорю я ей, кивая на Мишку.

— Тактическая хитрость, товарищ генерал, — отвечает она, и в уголках ее губ прячется та самая улыбка, ради которой я, кажется, готов рыть землю носом. — С праздником, кстати. С двадцать третьим февраля, товарищ генерал.

— Спасибо, — говорю я и чувствую, как глупая, мальчишеская улыбка расползается по лицу. Четыре года назад я в подобной пижаме стоял перед ней и лопотал что-то о «коалиции пострадавших».

Идиот.

Как она вообще согласилась стать моей женой?

Такая женщина.

Генеральша! Не меньше!

Самойлов-младший, насидевшись на моей груди, сползает на пол и шустро устремляется к двери.

— Он открыл кран, — констатирует Люба будничным тоном спустя несколько секунд, не меняя позы.

— Пусть, — отмахиваюсь я. — Тренирует мелкую моторику. Вода холодная?

— Горячая.

— Значит, учится терморегуляции.

Она смеется. Этот смех — низкий, чуть хрипловатый — до сих пор будоражит. Она видит мой загоревшийся взгляд и произносит, подходя ближе.

— Ты безнадежен.

Киваю. Согласен с ней безоговорочно.

Люба садится на край кровати, и я перехватываю ее руку, сжимаю пальцы.

— Безнадежен, — повторяю я. — Но ты же знала, на что шла.

— Знала, — кивает она серьезно, но в глазах искрятся смешинки.

— Тогда принимай меня таким, какой я есть.

— А я и принимаю.

Таращусь на жену.

— Ты чего такая покладистая сегодня? Мне кардиолог рекомендовал избегать стрессов и волнений. А ты...

— А я?

— А ты — ходячий сердечный приступ, — выдаю ей.

— Это почему?

— Потому что я волнуюсь.

— Тогда все в порядке, нет повода волноваться.

Я подношу ее руку к губам, целую в запястье, туда, где бьется синяя жилка. Пульс у нее ровный, спокойный. Мой пульс рядом с ней тоже пришел в норму. Давление теперь почти сто двадцать на восемьдесят. Кардиолог разводит руками и говорит: «Чудеса, Георгий Валентинович».

А я знаю, что это не чудеса, это она — моя любимая жена, доктор Самойлова, заведующая терапевтическим отделением.

Из ванной доносится странный шум.

— Потоп, — констатирует Люба, не двигаясь с места.

— Думаешь, опять затопили, — уточняю я. — Надо вызывать подмогу.

— Подмога — это ты, — она кивает в сторону двери. — Иди, спасай имущество.

— Имущество подождет, — я притягиваю ее ближе, и она не сопротивляется, опускает голову мне на плечо. От нее пахнет счастьем, любовью и чем-то неуловимо сладким. — У меня сегодня праздник. Имею право на сладкое.

— Сладкое будет вечером, — возмущается она. — А ты поторопись, а то скоро в квартире будет озеро Байкал.

— Будем разводить осетров, — парирую я. — Наладим собственное производство черной икры.

— Ты невозможен.

— Знаю.

Мы молчим и смотрим друг на друга.

За стеной Самойлов-младший с энтузиазмом продолжает осваивать водную стихию, где-то в глубине квартиры, судя по звукам, проснулся и пытается восстановить порядок мой брат, в кухне закипает чайник. Самое обычное и самое лучшее будничное утро.

Чувствую, что у меня в груди — теснота. Не от боли, не от давления, а от счастья, которому некуда выплеснуться, которое распирает изнутри и ищет выхода.

— Я тебя люблю, — говорю я тихо куда-то, в макушку, в пахнущие цветами волосы.

Она поднимает голову, смотрит на меня. Ее глаза — цвета балтийской волны, серо-зеленые, с крапинками — сейчас совсем близко. В них отражается утренний свет и я сам, пятидесятичетырехлетний, с сединой на висках и с дурацкой улыбкой, счастливый до неприличия.

— Знаю, — говорит она. — Я тоже.