Елена Щигорцова – По следам серой царевны (страница 4)

– Ненашенская, не уральского краю. С силой. – Прошмякала она себе под нос.

Бабы не поняли чего Золя там бормочет, но засуетились, подхватили Йару под руки.

– Давай, девка, в баню тебя сводим, – ахнула Машка, – да одежёнку подберем.

– Я могу сарафан принести, мне не в жаль, – предлагала Руса.

– Да чаем ее отпоить надо, – подключилась даже Тая, до этого в полудреме посиживая в обнимку с прялкой.

– Нет, нет, – еле выдавила Йара, опускаясь на деревянную лавку у входа, – я посижу малость, погреться хочу…

– И то верно, – загорланила над всеми остальными голосами Лушка, – пусть погреется, в себя придёт, че накинулись…

Йара опустила руки, прикрыла глаза. Стало хорошо: уютно, тепло. Надо напитаться быстрее и идти; Чернобог не дремлет, Чернобог близко. А чтобы скорее силы восстановить, нужна энергия. Её придётся против воли высасывать. Не особо любила она из людей и животных энергию тянуть, да делать нечего. Это им особо не во вред, посидят опустошённые, и потихоньку силы придут; у людей они всегда сами собой возвращаются.

Бабы понемногу угомонились, занялись своими делами. Застучали – закрутились веретёна, запостукивали спицы. Ребенок, причмокивая, сосал сладкую тряпицу, смазанную чуточкой мёда.

В приоткрытую из избы дверь сунулась пушистая рыжая кошка. Остановилась на пороге, изогнув спину, и бесшумно попятилась назад, передумав выходить к людям в сени.

Йара, не разжимая губ, едва слышно затянула древний, забытый мотив, такой тягучий, как мёд и обволакивающий, словно трясина засасывающий в себя, лишая воли сопротивляться.

– Ммммм, ммммм, ммммм… – пела она чуть громче. И потом ещё громче. Бабы перестали перешептываться, заслушались, замечтались, монотонно и как в тумане выполняя пальцами однообразные движения.

– Ммммм… – уже достаточно громко пела Йара, призывая в себя все жизненные силы, что светились в окружающих её людях. Тянула она эти невидимые лучики и из дитяти, лежащего в люльке; много в нём было непорочного света и пробуждающейся жизни, так необходимого сейчас ей.

Чем громче пела Йара, тем розовее становились у неё щеки, тем сильнее сияли ее глаза, тем больше чувствовала она в себе силы и согревалась.

Очищался ее белый сарафан, сползала на половики струйками дорожная копоть и волчья кровь, собираясь в лужицы.

Все люди же, находившиеся в помещении, включая ребенка, всё более и более впадали в какой-то странный, немыслимый сон, наполненный туманом и слабостью. Из рук выпадали инструменты и нити, пальцы не могли уже их сжимать, не хватало силы. Люди осознавали, что они сидят у Василины в сенях, что они пришли сюда заниматься делом, помнили, что мужики на ярмарку уехали, но вот ни встать, ни поднять рук, или заговорить не могли. Сидели, смотря вперед, как в мороке. Даже голову поворотить, и то не получалось. Но не было на лицах их и тени страха, тревоги.

А Йара пела, до верху наполняя себя долгожданной тёплой энергией; пела и пела, пока не послышался конский топот со двора. Это вернулись мужики на подводах. Йара прервала свою песнь. Но никто из присутствующих не шелохнулся, так и сидели, уставившись стеклянными глазами в пустоту.

Ещё только подъезжая к домам, мужики сразу почувствовали неладное – стояла тишина. Такая особенная тишина, без лая собак, мяуканья кошек, человеческого говорка, бытового шума. Ничего не слышно. Все мужики знали, что бабы собираются у Василины всегда на посиделки, поэтому, не заезжая в свои избы, они разом рванули туда. Степан первый соскочил с телеги и вбежал на крыльцо, распахнул настежь дверь. Холодный октябрьский воздух со двора кубарем закатился внутрь, разбегаясь по полу, но никто на это не отреагировал. Только кошка, вновь высунувшись в сени, мяукнула, поводила носом, и шмыгнула быстрее обратно.

Первая мысль у Степана, когда он переступил порог, была мысль облегчения, что все живы, все тут, ничего страшного не произошло. Но через секунду уже взвилась тревога.

– Ты что с нашими бабами сделала, ведьма? – Наступал на Йару Ярмилко, сразу сообразив, что дела плохи.

– Чего они не двигаются-то, а? – Растерянно спросил Лукич, подойдя к Марии и подняв ее руку вверх. Рука упала на колено старухе, не держалась на весу.

– Баб наших попортила, – зашипел Степан.

Йара попыталась оправдаться, ответила честно, поблескивая довольными глазками:

– Всё с ними в порядке, сейчас посидят немного, накопится в них энергия и всё будет по-прежнему.

Но Степан и другие мужики, столкнувшись с необъяснимым и нетипичным доя них явлением, не хотели этого слушать.

– Ууууу, змея, – продолжал злобно наступать на нее Степан.

– Мужики, – вдруг выкрикнул Федор, тощий, как жердь даже в кожухе, мужичешко, до этого лишь наблюдая странные картины вокруг, да помалкивая, – мужики. Я слышал от Василины, ведьм надо лишать силы, охомутывать. И гнать с деревни..

– Сжечь, – перебил его Ярмилко, размахивая кулачищами у Йариного носа, – ведьм сжечь…

– Беду накликаем, – противился ему Фёдор, – нельзя в деревне жечь. Беду накликаем. Хомутать надо.

– Иди ты со своими хомутами, – гневился Ярмилко.

– Будет, – стукнул в стену Степан так, что сенцы вздрогнули, – Федько дело говорит. У кого хомут возьмём?

– Берите у меня, – махнул рукой Лукич, – нам с бабкой много не надо, выживем…

– Добре, – мотнул головой Степан, – тащи. А вы, – посмотрел он на остальных мужиков, – руки ей за спину и на двор ведите.

Йара не стала сопротивляться, чтобы попусту не тратить силы. Конечно, можно и их затуманить, отмахнуться, но это просто люди, не могущие дальше своих убеждений и мыслишек шагнуть. Не стоит на них растрачиваться; ведь ей предстоит ещё долго бежать от Чернобога, а это сложнее, чем с человечками воевать.

Йару вывели во двор. Лукич притащил из телеги свой не самый лучший хомут. Уезжая на ярмарку, он не хотел его брать, немного он с браком был, плоховато получился, Лукич даже думал, что и продать-то его не удастся. Поэтому сейчас отдал этот хомут без жалости, на благое дело.

Руки сзади Йаре завязали толстой веревкой и накинули на шею хомут. Она немного согнулась наклонившись вперед, под тяжестью.

– Ну, – скомандовал Ярмилко, – повели что ли?

Ведьму следовало, как когда-то рассказывала Василиса, а она была сведуща, как считали в деревне, в этих делах, охомутать и увести в лес, как можно дальше. Там оставить. Хомут она снять не сможет, он ее к земле будет клонить и силы её ведьмовские ограничивать. Так и сгинет там ведьма. Но Йара была не ведьма, она была серая царевна. И на нее все эти присказки не действовали. Люди вели ее в лес, не зная, что никакого труда снять всю эту ерунду ей не составит.

Зайдя, как казалось людям, в глухую чащу, они усадили Йару на поваленное дерево, и, не развязывая ей рук, поспешили назад. Ярмилко, обернувшись еще и кулаком успел погрозить. Йара ему улыбнулась. Хотел он взбунтоваться, подскочить, да Лукич схватил за его шиворот.

– Нашел с кем войну воевать, с ведьмой, – зашипел он на него сквозь зубы, – дурак мужик. На всю деревню хошь беду накликать?

Так и ушли они обратно, в полной уверенности, что от ведьмы освободились. А в Василискиных сенях бабы в себя стали понемногу приходить, руками – ногами задвигали. Туман спадал, слабость по-тихонечку уходила. Ребёнок завозился, заплакал.

Йара же, посидев так немного на дереве, прислушиваясь к всё отдаляющемуся шуму уходящих людей, встала и просто скинула с себя хомут и веревки.

Энергии сейчас в ней было много, щеки пылали румянцем. Надо было двигаться дальше, Чернобог ведь не дремлет. Встретиться серой царевне с ним – беда; тогда тьма и свет должны сойтись в великой битве, и мир воздрогнётся. Йара поёжилась от этих мыслей и пошла в противоположную от Хомутят сторону.

Шла она спокойно; тому, кому уготовлено вечное движение, торопиться некуда. Да и кто там знает-ведает, что ждёт ее впереди и куда выведет заваленная валежником и старой крапивой лесная дорожка.

А Чернобог, свернув на дорогу к Горбунке, уже собирался двигаться дальше, как вновь заприметил волка, гордо стоящего на холме у леса. Чернобог, сухонький старик, подпоясанный простым крестьянским кушаком поверх подогнутого в шаровары тонкого плаща, проворно спрыгнул с повозки, вглядываясь вдаль. Волк словно нарочно стоял и смотрел в его сторону. Потом быстро пробежал немного вдоль леса и вновь встал, вздернув гордо голову и глядя на Чернобога.

– Что за чертовщина, – пробубнил тот, наблюдая, как зверь опять понёсся и остановился.

– Там простой волк не будет делать, – рассуждал Чернобог, – чего-то тут нечисто.

Он уселся в повозку и прокричал своему вознице, крестьянину Гришуньке, разворачиваться и ехать по дороге параллельно волчьим перебежкам. Гришунька выпучил на хозяина глаза, но спорит не стал, повернул лошадь. Много уже Гришунька проехал с ним дорог, много приказов немыслимых и странных исполнял, но никак ко всем этим выкрутасам привыкнуть не мог, хозяин что отчебучит, дак хоть стой, хоть падай. А пререкаться нельзя, Гришунька это знал. Бывало уже, что раз он плюнул в Гришуньку прямо посреди площади, и вмиг вся одежда с него слетела на потеху окружающим. Поэтому Гришунька сейчас предпочитал хозяйские приказы беспрекословно исполнять, а то ещё, чего доброго, и превратить в какую скотину надумает.