Елена Щелканова – Две Луны и Земля (страница 16)

И захлопнула дверь. Бабушка очень не любила искусственные цветы. И Наташу с того дня тоже не взлюбила.

При дальнейшем рассмотрении встал еще вопрос, кого звать, Петрова или Рысакова. Было ясно, что приглашать обоих чистое безумие. Бабушка выступала за Петрова, ссылаясь на наши совместные прогулки после школы с его дедушкой. Но мне, конечно же, был симпатичнее Рысаков, даже не смотря на то, что он продолжал валить меня на спину и ложиться сверху. Бабушка проявила чудеса терпимости и позволила позвать Рысакова.

Другие дети вопросов не вызывали, и мы позвали всех.

Оля пришла первой и, раздевшись, влетела в гостиную. Там она поставила посреди комнаты на пол коричневые кожаные сапоги на белом меху.

– Оля, ты спятила? – заорала бабушка. – Ты зачем сапоги притащила в комнату? Я больными руками квартиру для чего перемыла?!

– Сима Борисовна, так это же я Лене – подарок! Они не с улицы.

– Подарок? Сапоги? Еж твою мать, Оля, а мама твоя знает? Она разрешила?

Бабушка внимательно осмотрела сапоги. Да, добротные, новые. Бешеных денег стоят. Бабушка застыла в немом вопросе с сапогами в руках.

– Конечно, разрешила! Мама и купила! Она спросила: «Что купить Лене?» Я сказала: «У Лены нет сапог».

– Нет сапог? Да, нет сапог, потому что Ленины родители не купили ей сапоги, а старые – стали малы! А мне, Олечка, инвалиду второй группы тоже не на что купить ей сапоги. Так что спасибо тебе и твоей маме! А то так бы и ходила у нас Лена в кроссовках всю зиму.

Оля, наконец, могла обустроиться и начать играть. Она еще принесла мне шоколадку Alpen gold с орехами и открытку, где она желала мне счастья в личной жизни.

«В личной жизни! – покатывалась со смеху бабушка. – Какая у этого шлимазла личная жизнь в семь лет? И, кстати, с таким питанием и не будет никакой личной жизни. Тощая, горбатая, какая личная жизнь?»

Дима Рысаков принес набор: мыло и одеколон в коробочке с олененком Бемби. «Настоящие духи!» – восхитилась Маринка Белкина, открыла крыжечку одеколона и подушилась за ухом. Мы с Олей Незабудкиной сделали тоже самое.

Маринка хотела открыть и Олину шоколадку, но я сразу ее забрала и спрятала в письменный стол.

Потом я раз пять за праздник подходила к столу и проверяла на месте ли шоколадка и заодно пересчитывала остальные подарки.

Бабушка все подарки тоже тщательно изучала, искала цены на обратной стороне и цокала языком.

Наташа Степанова пришла просто с открыткой, которую она нарисовала на клетчатом листке из тетрадки. Бабушка эту открытку хотела сразу выкинуть, но мама на нее укоризненно посмотрела, и бабушка вернула открытку на стол.

Надя Мельникова, наша самая маленькая девочка, которая на улице завязывала себе на шее косички вместо шарфа, пришла и сразу направилась к аквариуму.

Там в прозрачной воде шелестели экзотические водоросли, плавали алые меченосцы и пышнохвостые гуппии, переливались всеми цветами шустрые неонки. Но это только на первый взгляд.

На деле же рыбы постоянно ели друг друга, умирали без причины, чуть только температуры воды опускалась на пол-градуса, вода цвела и пахла, корм плавал на поверхности, чем вызывал у меня аллергию, мотыль извивался черным клубком, растения вяли и покрывались коричневой слизью.

Поэтому, я с некоторых пор к этому аквариуму старалась не подходить. Уж очень велик был риск увидеть очередную рыбу кверху брюхом.

Но Надя ничего об этом не знала. Ей казалось, что в аквариуме царит любовь и покой. Надя простояла у аквариума весь мой день рождения, пока ее не забрали мама с папой.

Дима Данилин весь праздник проплакал, он вообще всегда плакал, и на это уже никто не реагировал.

Вера Афанасьева играла в златогривого жеребенка и ловила Артема Белова с криками: «Мой Артемка!».

Артем незаметно написал на диван в гостиной. Увидев лужу, я сначала подумала, что это могла быть моя оплошность, но платье у меня оказались сухим. А больше кроме нас писаться было некому.

Сережа Земсков, наш единственный толстый мальчик, съел половину сосисок и пюре, которые сготовила к столу бабушка. Я была этому рада, так как боялась, что такую еду никто есть не станет.

Максим Шумилов скромно забрался на маленькую тумбочку в коридоре и там рисовал на папиной газете из туалета шестерки в огне.

Потом всех забрали родители.

Бабушка пообещала себе на завтра пройтись хлоркой после такого количества бациллоносителей и убрала последствия вечеринки, папа ворчал, что ему испортили единственную газету, которую он собирался спокойно почитать в туалете, мама успокаивала его, что скоро уже придет новая, да и на этой все неплохо видно, (шестерки Максима не помеха).

Я приходила в себя.

Мне надо было еще привыкнуть к мысли, что у меня состоялся настоящий день рождения. Я потом еще долго буду изучать подарки, мерить сапоги, смотреть на шоколадку, шампунь и наборчик «Бемби», нюхать мыло, рассматривать открытки, а засну я с мыслями, что с классом мне очень повезло.

Других детей, кроме моих одноклассников и летнего Вовочки, я не знала, но я все равно ценила это везение.

Мне вообще ничего в жизни не давалось просто так. Разве что, кроссовки, которые прислал дедушка, статус инвалида (бабушкиному брату, например, приходилось раз в год замерять обрубок своей ноги, чтоб подтверждать свою инвалидность, а моей инвалидности не требовались никакие доказательства, потому что мне ее присвоила бабушка) и этот класс из восемнадцати детей под странной буквой «Ш», которые неожиданно стали моими друзьями.

Пловцы

Два раза в неделю мы всем классом ездили в бассейн «Северная верфь» в Стрельну.

Нас возили в бассейн на 36 трамвае свободные бабушки, без учительницы. Обычно свободными оказывались моя бабушка, бабушка Максима Шумилова и кто-то из двух бабушек Маринки Белкиной.

Наша тренер Иоганна Павловна по кличке Фашистка на первом же занятии построила нас в шеренгу и осмотрела. Сначала ее взгляд упал на Сережу Земскова, нашего единственного толстого мальчика.

– Девочка в зеленой шапочке, как не стыдно ходить без купальника! – и она пронзительно свистнула в подтверждение своих слов.

Сережа покраснел и опустил глаза, никто из нас не засмеялся.

Дальше она остановилась около Наташи Степановой и молниеносным рывком сорвала с нее крестик на веревочке:

– Или крест, или октябрьский значок! – крикнула она, сделав выбор за Наташу в пользу значка, которого у нас попросту еще не было.

Мы боялись дышать.

Она еще походила, посмотрела на нас угрожающе и сделала резкий свисток. Все как-то поняли, что это сигнал к прыжку и прыгнули, кто, как мог. Все, кроме нас с Димой Данилиным. Дима как обычно заплакал, а я просто стояла и тряслась. Обычно я заходила в воду минут по десять, миллиметр за миллиметром погружая дрожащее тело. Фашистка злорадно хмыкнула, увидев на бортике двух непрыгнувших. «Ну что, – сами, или помочь?» – спросила она угрожающе. Мы молчали.

«Значит, помочь», – подытожила Фашистка и двинулась к нам.

А дальше она своей палкой с крюком для вылавливания утопающих дала нам с Димой по здоровенному пинку, и мы полетели в воду. Вода с хлоркой стояла в тот день в моем носу, ушах и горле до самой ночи, и засыпала я тоже с ней.

Но, не смотря на не самое приятное знакомство, Фашистку с ее палкой-крюком, ледяную воду, к которой невозможно было привыкнуть, прыжки и плаванье на спине, мы все ждали бассейн.

Нам нравилось ехать всем классом на троллейбусе, толкаться и падать друг на друга на остановках, петь хулиганские песни под крики наших бабушек: «Я кому сказала, замолчите немедленно!»

Весело было мыться в душе, особенно, если выключался свет или горячая вода (это происходило часто). Тогда наши девчачьи бабушки вели нас в душевую к мальчишкам, предварительно громко объявив их бабушкам: «Ну, все, мы заводим девочек!»

И в ответ бабушки мальчиков кричали мальчишкам: «Давайте, собирайтесь на выход! Девочек ведут!»

А мальчишки продолжали бегать голыми и хватать друг друга за писюны. Бабушка Максима Шумилова тогда пыталась не пустить нас, стоя в проходе, но мы уже врывались, пробегали у нее под руками и включались моментально в погоню за писюнами.

Я научилась увиливать от крюка Фашистки, шла по дну ногами, а голову и спину клала на воду, как будто я плыву на спине. Иногда Фашистка меня вычисляла и тыкала в голову крюком. Она действовала крюком молниеносно, как второй рукой.

Если мы хорошо себя вели во время занятия, нам выделяли в конце десяти минут свободного плавания. Мы тогда брызгались, плавали на перегонки, прыгали с бортиков и играли. Правда, стандарты поведения были так высоки, что за все время нам разрешили свободное плавание только два раза, но мы их надолго запомнили.

После бассейна бабушки сушили и кормили нас едой, которую мы все приносили в рюкзаках. Если Маринку Белкину сопровождала бабушка Лютая, она заталкивала в Марину еду, держа ее одной рукой за шею, а мы смотрели, боялись, и сочувствовали Маринке.

Во время поездки до бассейна и обратно, а также в нем самом, мы все как-то особенно сильно дружили, я чувствовала себя частью целого, веселого и беспечного, возможно, именно, в этом бассейне я впервые ощущала свое детство и забывала, что я другая.

А потом бассейна вдруг не стало.

Но в то время очень многое просто исчезало без следа и предупреждения, и мы этого даже не замечали, и то, что бассейна больше нет, мы тоже поняли намного позже.