Елена Саринова – Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (страница 40)
— Кх-ху! — ядреный же дым! Мне сделалось вдвойне интересно.
Женщина без всякого смущения оторвалась от трубы:
— Варвара Трифоновна? Хотите взглянуть?
Хочу ли я подглядеть⁈ Безусловно!
В те дни второй половины августа лето еще одаривало нас безмятежным прощальным теплом. И потому вода в бочках под амбарными водостоками за день существенно нагревалась. Откуда я знаю?..
— Вот что значит, дурной авторитетный пример. Да, Варвара Трифоновна?
— Угу… Хи-хи. Но, такой массовости я от Ганны не ожидала. Чтоб втянуть в веселые разбрызгивания не только Мирона с Анной, но и самого́ уважаемого Степана Борисовича.
— Если честно, я тоже от господина Кострова… не ожидала.
И мы взглянули друг на друга, уже не пряча шальных огонечков в глазах. А дом вновь наш ожил. И тихонечко заскрипел по-стариковски…
— Чем там Ганночка в это время заниматься должна?
Мавра Зотовна, тоже не менее пристально вглядываясь в сцену у реки, казалось, окончательно позабыла про поднебесную высоту сдаваемого объекта «каланча». А я, наоборот, вспомнила свой важный вопрос, так и не заданный с утра управляющему:
— Вышиванием лентами, — лишь уточнила, разворачиваясь и уже теряя к действу весь интерес. — Степан Борисович, а что у нас с вложениями от Максимки?
Вот тоже фамилия непотребная от, упокой его душу, отца — «Сыч». Толи дело у деда собственного, Емельяна Силыча. Красиво — «Бердяев». И эту проблему надо решить.
— Та-ак, — глядя на меня, протянул, собирая мысли, господин Костров. — Как вы и порешили, часть из найденных кубышек вложил от вашего опекунского имени в Александровское сахарное товарищество. Часть в Императорский банк под семнадцать процентов годовых. И в ярмарку нашу остальные. Отчеты будут в установленный срок.
— Как бы, Варварушка, Емельян Силыч не пожалел, что отдал тебе на мальца опекунство. Он человек простой, — сузила старушка в сомненьях глаза. — К «вложениям» не привык. И может счесть их за разбазаривание капитала.
— А-а, — негодуя распахнула я рот.
Но, в этот самый миг проявился рядом, на каменных перилах, Нифонтий. И где его носило с самого раннего утра? Неужто тоже, как и ключница моя, не дружит с высотой?
— Только ради тебя, — фыркнул кот. — И скажи уже им.
— Об чем? — вмиг сделала стойку Мавра Зотовна.
— Да об том, что у ведьм некоторых есть существенный дар — видеть небольшими, однако яркими картинами будущее.
— О, я помню! Мэлин, говорят, такое могла.
— Так во-от, — с нажимом лектора пропел фамильяр. — Максим и Ганна. И еще кое-что…
— Заткнис-сь, — прошипела я.
— Так вот, — моргнул кот, ускорившись. — Они обязательно поженятся в будущем.
— И поэтому Варвара Трифоновна так за капиталы Максима радеет.
— Да-а, пр-риятно, Степан Борис-сыч, иметь дело с умными людьми. И пора мне.
— Не свались…
Хотя, кот прав — давно надо было ввести эту пару в курс дела.
А, забегая вперед, скажу: это было в моей ведьмовской жизни лишь раз. Как говорит Нифонтий, «небольшая, но яркая картина». А второе… только сон. Жаркий, волнительный до замиранья дыхания сон. И ради него завтра строительная бригада с каланчи отправится ремонтировать рыбацкий заброшенный домик…
Вечер густил краски, добавляя в небо и речку внизу ярко-синих и алых чернил. Сменившийся после обеда ветер гудел словно в трубе в подсыхающей каланче. Какое раздолье! Какая вызывающая высота… С большого Смоленского тракта к усадьбе Верховцево плавно и важно сворачивала запыленная в долгой дороге карета…
— Я, кажется, замучил ее, — мужчина, сидящий за накрытым столом, запустил в русую шевелюру мозолистую ладонь. И когда они сойдут? Уже год почти, как он отслужил. А проведи такой грубостью по ее нежной щеке… О чем он думает? — Я, уверен, я ее самодурно замучил.
— Самодурственно, — по-военному не сдерживаясь, хмыкнул, сидящий напротив, неожиданный гость.
Неожиданный, но гость дорогой! И не сказать, что эти двое старые фронтовые друзья. Отставной полковник кавалерии Лейб-гвардии Уланского полка, граф Туров, и майор оттуда же, граф Карамзин. Но, было дело, делили один закопчённый полевой котелок на двоих. Да и общих знакомых полно. Например, Юргис Ганштольд, штабс-капитал Лидского артполка — ныне покойный отец маленькой племянницы Ганны. А еще был один, их общий, и тоже в настоящее время, отставной командир — генерал Огурцов. Про него только что речь и шла. Как бывалый военный неожиданно сменил мундир на белый колпак и теперь заведует «Золотым петухом», успевшим уже прославиться на всю Москву кабаком с музыкой и залихватскими танцами… А потом они вдруг, закусив удила, понеслись в эту шаткую «женскую» тему.
Начали с того, что графу Карамзину катастрофически не везет. Пусть и мужик он хоть куда — высок, кудряв, черноволос, брутальности мужской на цельную половину полка. И в родной Можайск вернулся с немаленьким, уездного значения, чином. А все равно попадаются на пути одни… «хреновы ведьмы».
И Клим Гордеевич Туров ни капельки не приврал (да вообще редко он врет) — при всей неболтливости понесло. А почему? Потому как его возлюбленная, Варвара Трифоновна, к черту, Батурина — чистейшей родниковой воды идеал… Хоть и натуральная (и по природе, и по характеру своему) ведьма.
— Я же вижу! — продолжил хозяин дома, пристукнув по столу кулаком. — Я вижу, как постоянно сдерживается она.
Михаил Алексеевич Карамзин, не проникнувшись, напротив подался вперед:
— Чтоб не раскрыть свой жаркий к тебе порыв?
— Нет. Чтоб меня не послать. Репутация! Муж ее, который не стоʹит и погнутого гроша. Я ж справки в столице навел.
— Ну да, — подцепил вилкой сметанный грибок вздохнувший гость. — Ты ж у нас из разведки… Значит, и в тебе что-то не то… Что-о… — протянул, разглядывая «трофей». — не характерно. Я ж помню, как в Петербурге, на нашей дислокации, и старшая дочь градоначальника, и молодая генерала Шумова вдова… Да много их было… Опёнок?
— Я? — сузил непонимающе глаза граф Туров. — А, да. Ранний опёнок.
— Комплимент от меня твоему повару!
— Михаил, — усмехнулся хозяин. — Ты ж сейчас не в ресторане.
Тот внимательно глянул через стол. — Кстати, да. — и отложил пустой уже свой прибор. — Я ведь и заехал к тебе внеурочно именно из-за того.
— Из-за чего?
— Уж больно участились в вашей волости вызовы на дуэли.
— Да? Ну и что? — откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки принимающая сторона.
— А то, что эту «странную» статистику, уж извини, буду рассматривать я. Как новоназначенный предводитель дворянства в нашем уезде…
А дальше разговор мало начал Ганночку забавлять. Она вообще не хотела подслушивать. И в мыслях не было. Просто вместе с Хвостиком искала в коридоре укатившийся от щенка войлочный мяч. А тут… «Варвара», «ведьма», «я ее озверело люблю» и то, что Ганночка не совсем поняла: «Миша, я в жизни своей таких красивых и длинных ног женских не видел».
Девочка, подхватив ёрзающего в ногах щенка, стояла практически не дыша. Но, когда приезжий дядя недовольно сказал: «Да что ты хочешь⁈ Дуэль вот-вот будет статуса лишена. И тогда просто убийство!»… Ребенок не выдержал:
— Дядя Клим⁈ Дядя Клим⁈ — опрометью выскочил из-за угла.
— Ганночка? — мужчина, сидящий за столом, кажется секунду назад безмятежно улыбался, а сейчас едва не подскочил.
— Дядя Клим! Я тебя прошу, не надо никого убивать. Варвара Трифоновна их всех не любит. И она… ой, мамочки…
— Что, Ганночка? Что?
— Это секрет. Наш женский секрет, — потаённо выдохнула Ганна дяде в лицо. — Но, раз такое дело… Тихо, Хвостик!.. Я точно знаю, Варвара Трифоновна очень-очень хочет развестись со своим этим чертовым мужем…
Глава 45
Сначала о граммофоне. Как он вдруг, появился…
Вообще именины имени «Мавра» по православному календарю у нас в мае. Но, когда два месяца назад, тринадцатого августа, возвратившийся из западной поездки граф Туров вошел в холл и сказал: «С прошедшими вас, Мавра Зотовна!», никто и не возмутился. Виновница всего этого ало зарделась, Ганночка подпрыгнула, Хвостик тявкнул, Евлампия, подхватив юбки, понеслась дальновидно раздавать распоряжения на стол. Никто на меня даже внимания не обратил. А потом Мирон внес в холл большую коробку.
— А это подарок, — торжественно указал на нее протянутыми ручищами, граф…
Вместе с граммофоном (ну, вы догадались) появилась и стопка толстых как дрожжевые блины, однако прогрессивно двусторонних пластинок с амурами на этикетках. «Древняя, словно хор Пятницкого, рижская фирма „Граммофон“» — четко отчеканилось в голове. Кстати, песни хора Пятницкого в стопке тоже имелись. Еще без приставки «имени», так как основатель данного коллектива в тысяча девятьсот девятнадцатом был вполне еще жив. Именно этим звонкоголосым хором Мавру Зотовну наш вероломный сосед и пленил… Меня чистым Вертинским, чуть позже. Хвостик особенно вдохновенно (первые дни, потом ему запретили) подвывал под Карузо, Лемешева и Шаляпина. Ганна демократично танцевала под всё. А иногда (еще до холодов) граммофон выставляли на подоконник открытого настежь окна. И тогда с другой его стороны робко под березами собирался весь двор. А людей у нас, ох как прибавилось… И достаточно деталей о граммофоне.
Я и речь о нём завела лишь потому, что в момент вхождения в наш дом приехавших неожиданных гостий, на лакированной тумбе в гостиной непревзойденно тянул арию Лемешев, а Хвостик, пользуясь отсутствием «зануд», душевно отставив лапку, ему подвывал. Лапка, называемая «душевной», всегда была задней левой. Гостьи от удивления «отставили» свои рты.