Елена Саринова – Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (страница 17)
— Ну, например, во сне или при увлеченности разговором.
Я, забыв про сон, подпрыгнула со своих подушек, свесив вниз с кровати голые ноги:
— Спящей не слушала, а вот… в первый наш разговор она произнесла совершенно незнакомое… «кита мочутэ». Я тогда отметила и забыла. А что же во сне? Ну, Нифонтий? — нетерпеливо глянула на кота.
Тот как-то неопределенно дернул своими плечами. Да у котов их вовсе то нет!
— Я… Во вторую ночь залечил все ее ссадины и синяки.
— Какой же ты молодец! А Мавра Зотовна с Анной изумлялись такой лихой регенерации у ребенка!
Кот скосил скромный взгляд в набежавшие сумерки за окном:
— Будет ливень… И сейчас загремит. А что слышал? «Моʹтина» несколько раз. Причем душевно так, как призыв.
— Мотина… Ни в немецком, ни в английском я слов таких не припомню. А ты?
— И я, — с апломбом хмыкнул бывший прусский прохвост. — Но, вот, знаешь, двести с лишним лет назад было такое, уж точно, самоуверенное государство. Речь Посполитая.
— Так Ганна говорила… на польском языке?
— А в государство то… — менторски продолжил, не одарив меня вниманием кот. — входили две полноправные части. Две части, моя госпожа. Польша, именующая себя «Польской Короной» и «Великое литовское княжество». Так вот, я точно знаю, что «мотина» — «мама» по-литовски, а… как ты еще говорила?
— Кита мочутэ, — кивнула нетерпеливо.
— Это на том же — только «бабушка». Значит, ребенок до какого-то времени жил именно там, в Литве, раз так шлёпает на уровне подсознания эти слова. И у нее на самом деле есть блок.
— Что у нее? — недоуменно сморщилась я.
— Память до определенного жизненного момента теперь за крепкой стеной. Может, Ганна непроизвольно во время стресса поставила блок сама. Может кто-то другой. Ты знаешь, ведьмовскую магию можно вычислить лишь сразу же, а потом, она благополучно сливается со средой.
— «Стресс», «блок», «со средой»… Ты ведь не прекратишь копаться в моей голове, — отвлеченно констатируя факт, тихо буркнула я. — Значит, ребенок…
— Из совершенно другой страны, — согласно кивнул мне с прикроватного столика кот.
— Ну-у, это двести с лишним лет тому назад Литва была «совершенно другой страной», — в раздумье взглянула я на кота. — А сейчас — часть российской империи. Ее западные губернии.
— Да ты что⁈ — без всякого стеснения, изумленно подпрыгнул на столике кот.
А мне, вдруг вспомнился бородатый и в смешном цилиндре, кучер моего супружника, Киприян. И как он одухотворенно изрёк по дороге из столицы сюда: «Несешься как по Литовскому тракту»…
Глава 23
— Ее строил еще дед Трифона Аристарховича, Федор Ильич. Непоседливый был барин. Добрейшей души человек. Во-от. Как-то он вернулся с ежегодной имперской ярмарки в Нижнем и сказал: «У них 'Стрелка» и у нас «Стрелка». И почему бы тоже не построить здесь пристань!«. А до того тут, на берегу, узкий мосток и чуть подале избушка была. Во-он там, на бугорке, где сейчас стоит большой склад. На первом этаже тоже имелся складок. Сбоку лестница вверх крутая вела. На втором под крышей — дупло для сторожа и местного кладовщика, значит. Эта избушка 'дуплом» в окруʹге и звалась.
Я стояла на самом краю параллельно пришвартованного к берегу длинного корабля — его дощатой палубе, с когда-то гладко срезанными под самый корень бортами. И как эти доски под ногами не сгнили до сей поры? И какой черт меня сюда, по убогому перекидному мостику через воду понес?..
За спиной мрачно взывала к небесам косыми обгорелыми сваями бывшая «Пристань Верховцы», а ныне бывшее трагическое кострище. Смотреть на него с точки зрения хозяйственника и дельца… было сложно сейчас. Именно здесь совершенно некстати проснулся внутри дурной творческий потенциал. Со всей детской ранимостью и фантанирующей воображением душой… Бр-р-р. Как хорошо, что есть Степан Борисович Костров!
— Так там же, в Нижнем Новгороде, — стоя рядом, продолжил вещать мне именно он. — по берегам этой Стрелки, у самой ее макушки вливается в Волгу немалая разливом Ока. А у нас тут наоборот от судоходной Исконы отделяется скромненько Ручка. На многие вёрсты в обе стороны и место, и глубина, и скорость течения для пристани — самое наилучшее то…
Ага. А еще тут красиво солнечно и странно вольно сейчас. Стрекозы, треща крыльями, мелькают над самой водой. Кувшинки тихо качаются у зарослей камыша под западным ветром.
А на дальнем берегу, где-то там, за лесной полосой, раскинулись золотые поспевающие поля. И лентой среди них бежит губернский ровненький тракт. А если взмыть птицей под облака, то место это, уверена, напомнит собой широкое дерево с длинной дочерью-ветвью, где ствол — Искона, несущая на своих водах суда, а родная ветвь ее — скромная Ручка…
— Я думаю… кх-ху, — произнесла и прищурилась вверх. — думаю, на новое здание пристани надо будет повесить памятную табличку.
— Какую? — удивленно уточнил Степан Борисович Костров.
— 'Здесь, на этом месте, погиб, исполняя служебный долг, Демид… Какое у последнего здешнего сторожа было отчество и фамилия?
— Полуяныч, — дрогнувшим голосом произнесли рядом со мной. — А фамилия у него, как и у всей коренной половины села, «Верховцев» была. По традиции.
— Ага, — не выдавая изумления, весомо кивнула я строго перед собой. — Значит, «… погиб в октябре 1917-го года в схватке с бандитами, исполняя свой служебный долг, крестьянин, Демид Полуянович Верховцев».
Высокая тень моего управляющего на воде непроизвольно криво переступила с ноги на ногу и почесала подбородок рукой:
— Значит думаете, что так… Идея, госпожа… подобающая вашему роду. Но, как же запрет от властей?
— На разглашение подробности той самой ночи? — оп-па! А теперь вспыхнул праведным гневом и заискрился во мне руководитель-делец. — А я, как и остальные, клятв ни письменных, ни устных им не давала. И вообще, одно дело запугивать простой люд, а другое — имеющих статус и власть. Есть, конечно, власть гораздо выше меня, но за утрату в одну ночь троих человек, один из который мой отец, барон и хозяин этих земель, никто никаких пояснений, извинений и компенсаций не дал. Так что и я оставляю за собой право на правду.
Последнее слово вышло пафосным, улетев внезапно в фальцет. И именно им, собрав с воды всю возможную громкость, я, кажется, напугала Ганну. Ребенок в это время, сидя в траве, самозабвенно плел из желтых кувшинок венок. Цветы Ганне, скинув сапоги и закатав штаны, собрал, несомненно, Мирон. А теперь и он и девочка внезапно застыли, глядя в нашу сторону из травы…
— Я вас понял, — со всей предусмотрительностью выдохнул мой управляющий.
— И вот еще… — помахав ребенку рукой, развернулась я именно к нему. — У Демида и второго погибшего, шорника Матвея, кроме племянника Мирона есть в нашей округе родня? Если есть, выплатим им единовременную компенсацию. И в любом случае обоим поставим достойные надгробия на местах.
И вот тут при профлюбопытстве моего управляющего мог бы случиться затык — на могиле собственного «отца» я после приезда ни разу не была. И надо ситуацию исправлять. Но, вдруг, мужчина первым свернул на совершенно другую, однако весьма актуальную тему.
В результате я выяснила, чем занималась прежняя пристань и с кем. Часть данных уже была видна по бухгалтерским усадебным книгам. Однако, отношения с самими людьми, условия заключения договоров и особенно! Особенно меня интересовали странные, но долгие связи с нашими соседями из Смоленщины через пограничную Ручку. Оказывается, мы подпадали под термин «беспошлинная вода». И все из-за того, что Ручка по какой-то стародавней ошибке картографов, начиналась, якобы там. А значит, вся торговля на ней приравнивалась к смоленской. А цены у нас и у них, я вам скажу… разница явно видна. Вот и везли к нам на пристань с запада дешевую пушнину, кожу, мед и сыры. А здесь за фиксированную плату действовала отработанная система купцов-перекупщиков.
И почему бы не сделать на нашей новой пристани ярмарку в определенные дни?.. Поставить дополнительный склад, гостевой дом с трактиром, прилавочные ряды?.. Ох, мыслей много у меня. С ними мы и поднялись от берега до самых ворот длинного просторного склада.
Когда Мавра Зотовна хвалилась мне про стожный чехол, она не врала. Плотная, линялая от дождей ткань покрывала весь стоящий автомобиль. И как бы не был он одинок среди высоких стен, под двухэтажными сваями потолка, размер явственно впечатлял. А едва Мирон со Степаном Борисовичем скинули ткань, тут же прочувствовался и срок (целых шесть лет стоит!) и красота и мощь… и старая пыль. Хотя про срок я уже говорила.
Я не сказала, хоть это и может сейчас восприниматься, как левая мысль, про свое невидимое общение с котом. Да, он мог быть таким — в режиме видимости и слышимости лишь для меня. Но, обозначен тогда Нифонтий был только в роли полупрозрачного и скудно блёклого призрака…
Что я успела разглядеть в автомобиле от «Русского завода И. П. Пузырев» до (вы уже поняли) конфиденциального явления кота? Квадратные фары-фонари, клаксон с грушей-клизмой, серый открытый корпус с черными широкими платформами для ног и односторонними дверцами. По их ничтожной ширине было предельно ясно — машина создана для мужчин. Ибо дама в средней величине длинного своего платья…
— Варвара?..