Елена Саринова – Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (страница 11)

За «Саешной», на самом выходе в прилегающую торговой площади улицу и стояла она. На втором и третьем этаже — жилой каменный дом. На первом — ресторация с колоннами «Шалва». Евлампия глубоко вдохнула, словно вкопанная замерев. Я в ответ страшно округлила глаза. И решила ради вселенского компромисса, на всякий случай, остаться за столом на веранде.

В этот час и в этот будний день здесь, между полузакрытых занавесей и кадок с фикусами было прохладно, тихо и пусто. Гулко чирикали лишь под высокими верандными сводами воробьи и из распахнутых настежь дверей главного зала несло ароматом мяса и сладкого перца. Я поначалу углубилась в изучение меню. Нет, опыт у меня уже был, но теперь то цель вполне очевидна. «Гусь съ капустой», «Консомэ», «Салатъ оливье», «Редиска съ масломъ до 1 июня»… Я заказала нам двоим по солянке, бифштексу, чаю с лимоном, мороженому и пудингу-кабине. И пока Евлампия, не выходя из нирваны, скребла ложкой креманку, пообщалась с официантом. А почему бы и нет? Были важные вопросы по их меню.

Назад к бричке возвращались мы размеренно и задумчиво тихо. Вообще Евлампия — большая молодец. Ни слова после запрета, ни нового приступа бледноты. Героиня. Я за это, дав ей пять копеек, разрешила вновь говорить и отправила к скучающему на скамье мальчишке за новой газетой. Те, что Мирон привез еще вчера, зачитаны до самых дыр: утренняя «Карачаровская волостная» и не совсем свежая столичная «Новое время». И надо бы еще в здешних книжных магазинах каталоги мод поискать. А то, я гляжу, моя личная московская мода не совсем вписывается романтичностью своей (читай: открытым инфантилизмом) в провинциальную современность. А еще надо вернуться в кабинет… вернуться в каби-нет…

То, что я увидела в узком пасмурном переулке между торговыми рядами и «Булочной», тьфу ты, «Саешной», выбило все мысли из переполненной головы. Там у благоухающего мусором деревянного бака седая бабка в черном тростью лупасила во всю худую белобрысую девочку. Одной рукой она вцепилась в ее локоть, а другой со странным извращенным воодушевлением свистела своей тростью, при этом шипя: «Это тебе за непослушание. Это за неблагодарность. За наглый навет». На «навете» я успела, перехватив ужасную трость. Ребенок затрепыхался в цепкой бабкиной руке. Та, открыв рот, в непонимании зашипела теперь на меня. Но, через миг ее настигло осознание произошедшей реальности:

— Гос-спожа, — не выпуская девочку, проговорила она. — Госпожа, она меня… обокрала.

— Кто вам это дитя?

Я отчего-то сказала именно слово «дитя». Старуха в это время моргнула пару раз, явно усиленно соображая:

— Пос-слушница, госпожа.

— Вы из женского монастыря? Если нет, то врете. И отпустите ребенка. Ну⁈ Я сказала отпустите ее!

— Но, она обокрала меня.

— Тогда идем в жандармерию. И я там лично засвидетельствую избиение вами палкой чужого ребенка.

После этих слов испуганно встрепенулись и бабка, и ее маленькая жертва, уже спасительно обхваченная моею рукой. В следующий миг за нашими спинами раздался растерянный крик моей вернувшейся горничной:

— Барыня, а вы чтой-то тут⁈

Я вместе с девочкой развернулась:

— Ребенка отбила и вот…

Нет, если б в моем собственном мире, алгоритм последующих действий известен: полиция, больница, социальные службы. А здесь?.. Евлампия, моя юная крестьянская дочь, почесав свертком газеты сосредоточенный лоб, замерла. Потом как-то понимающе хмыкнула:

— Есть тут больница для нищих. А к жандармам ее нельзя. Она ж с Матреной-вещательницей в доле была. За двоих и пойдет.

— Как это «за двоих»? — растерянно обернулась я. И увидела, что бабки в чёрном у вонючего бака уже нет…

Так через пять минут этот, совершенно незнакомый и избитый тростью ребенок оказался в нашей, подогнанной Евлампией бричке. Трость, кстати, тоже осталась со мной…

Глава 16

И крышка…

Девочка с аккуратными, и почти белыми косами, в скромном, не по возрасту, платье, надув губки, сидела молча в углу. Я, уперев руки в бока, стояла у кухонного входа напротив…

И какая выгодная, однако, позиция. С одной стороны от нагретой русской печи веет мягким теплом. С другой стол под скромной чистой скатёркой. А на столе постоянная глубокая миска с… сегодня сладкими пирожками. С вишней в меду. Закусив губу, приятно вспомнила я недавний сегодняшний завтрак. И как тут скинуть вес, я вас спрашиваю? Ага. Спрашиваю у пирожков.

Я еще раз вздохнула. А потом, приглядевшись внимательнее, заметила на впалой детской щеке крошки от пирожка… Нет, все-таки, удачная у этого ребенка позиция! Наверняка под попой на полу еще и подушка. То-то Мавра Зотовна в гостиной над диваном недавно тыкала пальцем. Подушки считала.

— И от кого ты прячешься? — осторожно начала разговор.

Моя собственная позиция при этом без намеков обозначала: «Я здесь власть, но твое личное пространство я берегу». Девочка, почесав нос, тоже вздохнула в полном молчании.

Анна, приставленная после нашего приезда к дитю, ничего плохого о нем не говорила. Мавра Зотовна, охая на судьбинушку некоторых, быстро нашла нашей блондинке наряд. Ну, не барский (в нем, даже в детском, она бы и вовсе утопла), зато чистый и почти новый совсем. Отмытый ребенок со смазанными мазью синяками, поел и очень быстро уснул. Тут же в кухне, перетащив с кушетки из-под окна в печной угол одеяло и старый овчинный тулуп. Откуда оный, вдруг появился на кухне, черт его знает. Может, Параскева пуговицу пришивала, готовя к зиме…

В итоге о девочке мы ничего до сих пор не знаем. Даже ее имени. Исключением служила только информация от моей горничной. Вот, кстати, тоже «штучка-загадка». Откуда такие подробности из жизни соседнего городка? Но, «загадкой» она слыла лишь до нашего таинственного разговора с Маврой Зотовной над спящим на тулупе дитем:

Мавра Зотовна (шепотом). А, да ладно. (отмахивается рукой) Эта Матрена раньше таскалась по деревням, прям от Князева или даже дальних Грязинок. Одни болтали, она и дельное говорит. Другие гнали собаками со дворов.

Я (скосившись на спящую девочку, тоже шепотом). Ну надо же… И как процесс был отработан? Я в Карачарове не разглядела.

Мавра Зотовна. Ну, якобы она слепая была. Ага. И через ребенка вещала, потому как еще и безголосая почти что после емидемии лихорадной. Но, то тоже брехня. Один раз, когда ее прямо через забор водой окатили, это уже у нас в Верховцах, орала знатно с переливами да матюгами. Так вот, она шепотом ребенку, значит, видение свое пророческое говорит, а ребенок уже тому, кто спросил, заплатил. Но, у нее (вздохнув, глянула на спящую девочку) мальчонка тогда был чернявый, прошлой весной. А эта, видно потом появилась. И по-хорошему, сдать бы ее надо.

Я (вмиг подобравшись). Куда?

Мавра Зотовна (совсем тихо, секретно качнувшись ко мне). В воспитательный дом.

Что это за заведение такое, кто его знает? В газетах я о нем не читала, в расходах не видела. На текущем этапе мы тему свернули и керосиновую лампу на кухне почти загасили. А сегодня вот… То, что вижу сейчас. И что с этим делать, основываясь на собственный педагогический опыт?.. А что делать? И снова вздыхать.

— Скажи, чего ты хочешь сейчас сама, — я, собрав подол платья, в подготовке к длительному разговору, умостилась за стол.

Ребенок остался в поле зрения и теперь. Как и искреннее его удивление в глазах. А глаза то какие большие и серые. Как холодная сталь. Лишь в момент удивления они совсем по-детски зажглись.

— Я хочу пельмени с грибами. Они очень вкусные, — детский голос в тишине прозвучал настороженно и крайне робко, напоминая натянутую до грани струну. — А еще торт… что видела за стеклом магазина в Карачарове. Он «Наполеон» называется. Такой красивый… А еще… к бабушке. Только я не знаю, где она живет. Мама говорила, у нее большой дом. Очень большой. И дядя. У меня есть дядя. Когда он давно к нам приезжал, у него такие штуки так звенели на сапогах… Госпожа?

— Что? — глухо откликнулась я.

Ребенок поднялся с пола, прихватив с собой и подушку:

— Только не надо меня в воспитательный дом. Я там уже была. И мне там не понравилось очень. Если вы меня туда увезете, я снова сбегу, — дернулся кверху тоненький детский нос. — Я ведь не совсем сирота. У меня бабушка есть.

— И дядя, — кивнула девочке я. — Со звенящими шпорами… А как зовут тебя? Меня — Варвара Трифоновна.

— Ганна. Только я фамилию не помню про себя. Я была маленькой, когда кита мочутэ, — сказала и с досадой едва дернула головой. — другая бабушка, папина, отправила меня в интернат. А я оттуда сбежала, потому что я не сирота. Госпожа?.. Варвара Трифоновна?

— Да, Ганна? — глубоко вдохнула я через нос. — Я тебя поняла. Пельмени…

— С грибами! — хлопнув в ладоши и выронив подушку, подпрыгнула та.

— С грибами, — ответственно кивнула я ей. — Конечно. Торт «Наполеон» и бабушка. А пока я буду ее искать, ты окажешь мне честь? Поживешь у меня в гостях? Обещаю, никаких воспитательных домов.

— Ну-у, если вы мне обещаете.

Мне показалось, или за дверным косяком кто-то смачно всхрапнул. А потом шмыгнул носом. Тут же в ответ там тихонечко зашипели. А через мгновение после кошачьего рева в кухню влетел взъерошенный кот. Ганна, увидев такое чудо, вновь застыла, уже возле меня:

— Ко-отик.

Тот, не обращая внимания, иноходцем проскакал к собственной миске… Лапу ему там отдавили что ли с подслушивающей стороны?