Елена Сафронова – Сказки (не) на ночь (страница 2)

И только когда парень со скрюченными пальцами стал приходить к нему в снах, Егору по-настоящему стало страшно.

Во сне парень с бледным лицом смотрел водянисто – синими глазами и, печально качая головой, тихо просил:

– Тапки мне принеси. Холодно. Все в обуви ходят. Один я босой.

– Отстань, – отвечал ему Егор, – ничего не холодно. Ты умер. К родственникам своим иди. Пусть они тебе тапки приносят.

Парень вздыхал:

– Ты не положил – ты и неси. Ты рядом. Я чувствую. Сосед мой, соседушка. Приходи, а?

– Некогда мне, – бурчал Егор, – отстань. Пусть родственники приходят.

– Родственники, – шептал парень, – это не то. Мне не родственники нужны, а родственная душа. Принеси тапки.

Парень протягивал руку, касался холодными сведёнными в латинскую букву V пальцами шеи Егора. Ударом тока от макушки до пяток Егора пронзала боль. И он просыпался.

Вытерев со лба пот, открывал окно, закуривал сигарету и долго смотрел в тёмные окна многоэтажки напротив, вдыхая пропитанный бензином и акациями июльский воздух мегаполиса.

Так продолжалось каждую ночь. Пытаясь избавиться от назойливого видения, Егор напивался, приводил к себе женщин, засыпал в наушниках под любимую музыку. Ничего не помогало. Под утро парень с водянисто-синими глазами приходил снова.

«Холодно мне, соседушка, – шептал он, – принеси тапки».

И Егор видел, как на бледных щеках «прыгуна» проступают фиолетовые пятна, а ресницы словно инеем затягивает паутиной. Через неделю измученному Егору стало казаться, будто он слышит настойчивое «принеси тапки» в метро, из телевизора во время рекламы и даже в кино. Помучавшись ещё неделю, Егор пришел за советом к сменщику.

– Тут такое дело, – Егор мялся, не зная, как начать разговор, – помнишь, я тапки забыл положить?

– Ну.

– Ты ещё говорил, что покойник потом являться будет.

– Ну.

– Ну, ну, что ну, – разозлился Егор, – вот он и является. Тапки просит. А мне, что делать? Его зарыли давно. Как я тапки отдам?

– Прикопать.

– Что?

– Прикопать, говорю, – сменщик бросил в ведро тряпку, которой протирал железный стол и, похлопав себя по карману рабочего халата, достал пачку сигарет, – пойдём на улицу, расскажу. Первым делом…

***

В десять вечера Егор стоял на остановке, сжимая в руках пакет с тапками, парой свечек, садовой металлической лопаткой и спичечным коробком. Зажечь свечу ему посоветовал сменщик: «Со светом лучше. Покойнику легче тапки найти». Егор не спорил. Свечу так свечу, хоть две. Лишь бы отстал. Автобус довез его до городского кладбища и Егор, подойдя к воротам, огляделся. Он знал, что кладбище уже закрыто, но прикапывать днём Егору не хотелось. Мало ли кто из родственников решит прийти. Им ведь не объяснишь про тапки, подумают, что совсем умом тронулся, или чего похуже. Нет уж, лучше через забор.

Перелезть оказалось несложно. Железные колья скрепляли кованые перемычки, на которые удобно было ставить ноги. И хоть Егор лазил по заборам лет двадцать назад, он легко справился. Бредя по узкой дорожке между блестящих металлических оградок, гранитных плит и усеянных цветами холмиков, Егор то и дело останавливался, сверяясь с планом. Его покойник лежал в глубине кладбища. Прислушиваясь к шороху гравия под ногами, Егор ловил себя на мысли, что хочет услышать знакомое: «принеси тапки», чтобы убедиться: он всё делает правильно. Но в этот раз всё было тихо. Наконец, Егор дошел до нужной могилы и нерешительно остановился.

«Как придешь – поздоровайся, – так наставлял его сменщик, – покажи тапки, потом раскопай в ногах ямку, туда положи. И свечку зажги».

– Здравствуй, сосед, я вот тебе тапки принёс, как ты просил. – Хриплым голосом сказал Егор.

Ему вдруг стало стыдно за то, что, поддавшись порыву, он пришёл ночью на кладбище и теперь разговаривает с мертвецом.

Он оглянулся, желая убедиться, что его никто не видит. Но лишь тёмные стволы деревьев, обрамлённые копной листвы, чугунные ограды, украшенные причудливо выкованными узорами, памятники, укутанные тополиным пухом, были единственными свидетелями странного ритуала. Егор опустился на корточки у края могилы, достал лопатку и начал копать. Земля поддавалась легко, Егор без усилий вырыл нужного размера ямку и положил в неё пакет с тапками. Оставалось поставить свечи. Егор подошел к изголовью памятника и снова опустился на корточки. Прислонив свечи к холодному боку плиты, чиркнул спичкой. Один раз, второй, третий. Пламя гасло, не успевая добраться до фитиля. Егор злился.«Просто оставлю их тут, – думал он, разглядывая перепачканные землей пальцы, – всё равно это полная чушь. Тапки я зарыл, а свечи он вообще не просил. Нужны тебе свечи?»

Егор покосился на памятник. В темноте буквы фамилии и цифры сливались с гранитной плитой и казались размытым тёмным пятном. Наконец ему удалось обмануть ветер и голубой дрожащий огонёк обнял фитиль.

“Теперь доволен, сосед?”

Словно отвечая на его мысли, порыв ветра уронил поставленную на землю свечу. Огонек дрогнул, но не погас. Егор потянулся, чтобы поднять. От долгого сиденья на корточках ноги затекли и, не удержавшись, он, нелепо взмахнув руками, грохнулся на землю. Падая, ухватился рукой за памятник.

«Аккуратней, – слова сменщика стучали в висках, – плиту не трогай. Если не укрепили – упадет, башку проломит».

Гранитная плита, казавшаяся вросшей в землю, покачнулась, и памятник рухнул Егору на голову.

***

Егор лежал, зажмурившись, а кто-то рядом дул на него горячим воздухом и тёр щёку мокрой шершавой губкой. Егор с трудом открыл глаза: около него, скорчившись, сидел кто-то маленький и тяжело дышал, обдавая лицо жаром несвежего дыхания. Заметив, что Егор шевелится, человек отпрянул. И Егор понял, что ошибался.

Собака! Небольшая, рыжая, с вытянутой мордой и острыми ушками. Она радостно виляла хвостом и от возбуждения тихонько повизгивала. Что-то было в ней знакомое, будто он уже видел эту худую, похожую на лисицу псину. Глаза быстро привыкли к темноте, и Егор догадался, что все ещё на кладбище. Голова кружилась, стараясь не делать резких движений, он медленно поднялся с земли и огляделся. Первые лучи июльского солнца робко окрасили небо в грязно-розовый цвет, тополиный пух, вечером белевший сугробами на могилах, теперь потемнел от росы, съёжился и напоминал островки клякс.

«Надо уходить, – думал Егор, отряхивая приставшие к брюкам землю и пух, – родственники на кладбище придут, а я тут».

Егор сунул руку в карман, вытащил мобильный. Стекло телефона покрылось сетью трещин, сквозь которые ничего нельзя было разглядеть. Егор выругался и побрёл по дорожке к выходу. Собака шла за ним. Он хорошо помнил, где остались ворота, но сколько бы ни шёл, выход не становился ближе. Егор ускорил шаг. Дорожка кладбища не заканчивалась, и вместо того, чтобы прийти к воротам он уходил вглубь. Егор развернулся, но скоро понял, что опять идёт не туда. Он свернул с дорожки, петляя между могилами, но куда бы ни шагал, видел только кресты, оградки и каменные изваяния памятников. Выхода не было.

Липкими каплями пота покрылась спина. Егор остановился. Собака, всё время безмолвно следовавшая за ним, села рядом.

– Куда идти? – спросил он, обращаясь к собаке.

Та в ответ вскочила, завиляла хвостом и ткнулась холодным носом в ладонь. Он машинально погладил её рыжую голову. Рука погрузилась в мягкую шерсть, собака подняла морду и внимательно уставилась на него.

– Куда идти? – повторил Егор. Он надеялся, что собака сейчас укажет дорогу, но она упала на спину и, задрав лапы, подставила ему песочное брюхо. Он наконец рассмотрел своего спутника: рыжая блестящая шерсть, вытянутая лисья морда, Егор не разбирался в породах, но глядя на длинный лохматый хвост, с застрявшем цветком репейника он подумал, что это дворняга. На её тонкой шее болтался старый коричневый ошейник. И снова собака показалась ему знакомой.

Егор потрогал ошейник. На потрескавшейся от времени кожаной полоске он увидел нарисованные синей ручкой неровные буквы. Наклонился, чтобы прочитать, почувствовал кислый запах собачьей шерсти, заметил, что кончики ушей у собаки тёмные, почти чёрные. Егора бросило в жар, ладони вспотели. Теперь он знал, что написано на старом ошейнике, вернее, думал, что знал. И был лишь один способ это проверить.

– Дай лапу, – дрожащим голосом попросил Егор, – Лизка, дай лапу, ты же умеешь.

***

– Дай лапу, ну же. Ты же умеешь, – Егор сидел на корточках возле собаки, пытаясь говорить строгим голосом, как мама или учительница.

Сонька сидела рядом.

– Нужно дать ей что-то вкусное, – сказала Сонька, – тогда она запомнит и в следующий раз даст лапу сразу.

Соньке – его соседке, тоже было одиннадцать лет, как и Егору. Она жила в одном из ближайших домов, в каком именно Егор не знал, потому что Сонька, когда бы Егор не вышел, гуляла на улице. Утром, Егор только садился завтракать, но Сонька в неизменно грязной белой футболке и таких же грязных спортивных штанах уже одиноко бродила во дворе, а вечером, когда Егора уходил – ещё оставалась. Даже в дождь, выглянув в окно, Егор видел, как Сонька ходит по двору и, задрав голову, смотрит на его окна. Егор прятался за шторой, радуясь, что Сонька не знает номер квартиры, где он живёт и точно не придёт в гости.

Из-за её грязной одежды и сколоченных волос Егор стеснялся их дружбы. Кажется, она это понимала и не обижалась, когда проходя мимо с одноклассниками, он сухо кивал ей и отводил взгляд.