Елена Ржевская – Мама, я – 300 (страница 2)
– Конечно!
– Ты мой хороший…
Он пытается улыбнуться, потрескавшиеся губы не дают. Смотрит прямо, мигает редко – ресницы тоже сгорели…
– Где мой Димка?
– На перевязку увезли…
Палаты, коридоры, глоток воды, быстрый залп из никотина, и обратно – с первого на последний. Ноги не сгибаются, ну и ладно, Бог с ними, привыкла уже…
– В триста пятой палате перестелить две кровати нужно…
– Девушка, можно кипятка, ТераФлю развести?
– Этому кушать нельзя. Ему только через трубочку…
Взгляд в каждую палату. Улыбаешься, хоть губы уже немеют. Есть не хочется, только пить, пить, пить… Три минуты на морозном, – никотин уже сам, как глоток свежего воздуха.
– Димки нет?
– На перевязке ещё. Там ребят очень много…
Домой надо – дома ждут, смирно, без претензий, но ждут, а вырваться не можешь: помощь подхватывается на ходу, падает на тебя, как пододеяльники с верхней полки шкафа. Ненавижу пододеяльники.
– Нет?
– Не привезли ещё…
– Он же не ужинал, как голодным моего мальчишку оставить…
С этажа на этаж, путаешься, где был и где должен быть. Все одинаково разные, и всем нужно помочь. Почти домой, но опять закружила коридорная суета…
– Привезли его… – догоняет парень на костылях.
– Лечу!
– Димка, солнышко моё, я же обещала покормить тебя…
Улыбается кончиками губ и ресниц.
– Что на перевязке сказали?
– Сказали, что поправляюсь!
– Дим, ну здорово же? Аппетит у тебя замечательный, правда, ужин остыл, пока ты катался…
– Ничего страшного!
Максимально бодрый, насколько позволяет острая боль.
– Дим, на десерт пюрешку яблочную?
– Конечно! Люблю сладкое!
На прощание мах рукой, и пожелание здоровья, через несколько дней здесь будут другие, но такие же мальчишки, которым нельзя не помочь. И все, и каждый, как один – родные…
– Здравствуйте?! Честно, вообще не ожидала вас увидеть здесь…
Женщина в медицинском халате медленно выпрямилась и аккуратно поправила пряди уставших волос, выбившиеся из-под простой косынки. Она явно не думала, что её узнают. А я не ожидала встретить её здесь, да ещё со шваброй и ведром – она мыла палаты и коридор на третьем. В этом, немного растерянном взгляде, чувствовалась и неловкость, и уверенность одновременно…
– Мы тут с осени ещё… Как кинули в нашу группу информацию о том, что помощь нужна, так и катаемся…
Она – директор одной из белгородских школ, но просила не говорить об этом никому. А зачем? Она приехала – помогла – и уехала. Уже как минимум двух директоров школьных учреждений я встречаю здесь, среди длинных ярких коридоров. Брюнетка с короткой стрижкой подскочила на улице примерно в полчетвёртого вечера…
– Ох, девчонки, хоть кофе выпью за день. Еще не завтракала. Выдохну с вами немного… Зато уже одиннадцать килограмм скинула за месяц. Ну и хорошо, хочу опять вернуть свою когда-то стройную фигурку… Жаль, что только голос садится к вечеру.
И она с гордостью показывает мне в своем телефоне фото стройной черноволосой девушки. Это она, восемнадцатилетняя. А голос садится – потому что говорит много. С ребятами, санитарами, врачами, волонтёрами. Телефон запищал.
– Чёрт, опять забыла таблетки выпить, – раздосадовано глянув на экран, она быстро смахивает уведомление. – У меня просто онкология, забываю всё время пить эти противные лекарства, – как бы невзначай бросает она, и одним глотком допивает свой горький чёрный.
Здесь тоже с осени. Как вошла в госпиталь, так выйти не может. На вид чуть больше сорока. Счастливо признаётся, что ей скоро стукнет полвека. Семья, дети, – всё, как положено, но она здесь. Носится, как угорелая, по этажам, успевая рассовывать ребятам вещи – влажные салфетки или зарядные устройства, натягивая на ходу лежачим тёплые шапки, чтобы не замёрзли в ожидании автобуса, отвечая на звонки и улыбаться.
– Почти шесть лет назад узнала про рак груди. И тогда, после химиотерапии и операции, решила отпустить мужа, – она шумно затягивается крепкой сигаретой.
Говорит, что посмотрела тогда на себя в зеркало – лысую, поправившуюся от лекарств, с жуткими рубцами на груди, и решила.
– Мужу тогда было сорок три: молодой, здоровый, крепкий мужик. Ну, зачем я ему – такая больная… Я же ревнивая до ужаса, не смогла бы терпеть его измены, вот и сказала ему о разводе. Тяжелее было даже, чем после курса химиотерапии. А он ни в какую. Сказал, что для него главное, чтобы я рядом храпела.
У средней дочери скоро свадьба.
– За нерусского выходит. Переживаю. Но лишь бы счастлива была…
У брюнетки трое взрослых самостоятельных детей. Говорит, если бы не онкология – несмотря на свои «за 40…», то и четвёртого родила бы. Или четвёртую. Телефон опять звонит, и она, быстро обняв, растворяется в центральном входе. Она такая, много нужно успеть. Улыбается даже, когда устала. Улыбка, через сквозящую усталость, у всех на лице, кто здесь не просто так…
Кареглазая, в костюме расцветки мох, разгружает бутылки с водой. Много воды. Тонны воды. А она такая красивая: длинные черные волосы, жгуче-карие глаза. Устала, но тоже некогда об этом думать. Приехали мальчишки, которых надо разместить. Нужны подушки, еда, и опять вода. Много воды.
– Приветик. Завтра мчим за ленту, – говорит она с восточной оттяжкой. – Подкинули мне работки до завтра – восемнадцать человек раздетых, из госпиталя помчу дальше, собирать по волонтёрам, у кого что, поскребу по сусекам…
Сыну уже семнадцать, выше мамы на голову, а она всё, как девчонка – быстрый глаз, заливисто хохочет, лишь иногда жалуется, что устала. Бросить всё? Нет, что ты. Нет не так – «что тииии…»
…Такие вот они. Наши девочки, девушки, женщины, которые ежедневно выполняют тяжёлую физическую работу, помогают невероятно, и при этом не хотят ни думать, ни говорить о том, что они занимаются действительно чем-то важным.
А просто берут и делают. Бросить? Что тиииии…
…Голова гудела, тело пылало огнем, особенно ноги. Горели так, будто бы каждый сантиметр кожи прижигали калёным железом. Его трясло, – вспышка, вторая, взрывы вокруг, грохот такой, что хотелось кричать так, чтобы лопнули барабанные перепонки. Провал. Темнота… Лишь изредка сполохи, яркие пятна и далёкие голоса…
…Вдруг он почувствовал прикосновение… Лёгкое, как крылышко мотылька, незаметное среди безумного хаоса в голове и в теле, но это маленькое вдруг забрало на себя всё его внимание, он стал прислушиваться к нему, тянуться, словно заблудший моряк на утлом судёнышке среди всклокоченного безумного моря, увидевший среди рваных туч проблеск далёко маяка. Он поплыл на него.
Потом был голос, – тихий, ласковый, тёплый, как сильная прохладная струя из открытого окна, но не это холодный сквозняк, а мягкий и ласковый ветерок.
Он услышал свое имя. С трудом, будто бы на глазах лежало сотни тысяч тонн металла, он разлепил запёкшиеся веки…
– Денис, Денис…
На него смотрели нежные голубые глаза. Он зацепился за них и потянулся.
– Ты слышишь меня? Давай, я помогу тебе…
Нежные пальцы, аккуратно, но настойчиво трогали его горящее огнём тело. Его морозило. Безумно хотелось пить… Меловыми губами попросил воды. Влага капельками-горошинками заструилась внутрь обожжённого рта…
…Она выпрямилась – тело гудело, руки налились бетонной тяжестью, ноги, даже в легких кроссовках, горели усталостью. Но она улыбалась. Сегодня второй день, как он начал потихоньку кушать – маленькими порциями, как котёнок, но ест. Она этому радовалась, словно ребёнок новогоднему подарку, который в прошлом году был загадан бородатому Деду Морозу.
– Слышишь меня?
Кивнул.
– Ну и замечательно. Я позже зайду, хорошо? Я зайду, ты жди меня…
Денис проснулся после обеда. Было легче. Голова не слушалась, но ему хотелось осмотреться. Прямоугольная палата, четыре кровати, но заняты только три койки: на одной лежал парень с забинтованными ногами и смотрел фильм в телефоне, рядом с другой на тумбочке стоял пакет с конфетами и краснощёкие яблоки. На тумбочке Дениса остывал обед. И домашние пирожки. Открытка. Вязаное сердечко…
– Ого, боец, ты проснулся?
Денис кивнул и медленно обвёл глазами палату.