Елена Рыкова – Однажды кажется окажется (страница 49)

Вера стиснула дочь, прикоснулась губами к виску. Её пятнистый коровий хвост с мягкими ворсинками нежно обнял Рыжую за талию. Марта подумала, что он даже красивее лисьего.

– Жива, жива, – шептала Вера. Она отстранила Майю, посмотрела в глаза. Пролетова по-детски улыбалась. – Но тебя не было на свете, я чувствовала, я была уверена, что ты… Как это возможно? – Поверх Майкиной головы она посмотрела на Зейнеп.

– Долгая история то, – сказала старуха. – С этого началась, этим и закончится. Почуяли мы, что в дом проник кто-то, и воспользовались порталом ближним, древесным, – объяснила она девочкам. – А до того в лагере были. Потеряли там вас: разрушений много, столовая сгорела.

Вера с Майей опустились на подушки. Пролетова положила голову маме на колени, совсем как в той легенде про живые скалы, которую когда-то, очень давно, рассказывал старик на площади.

– Позвонить надо в «Агарес», – сказала Вера. – Нехорошо, что люди тревожатся.

– На площади телефон ближайший. В доме моём нет его. Как вы попали сюда? – спросила Зейнеп.

И девочки рассказали.

Вера слушала удивлённо, Зейнеп – хмуро. Марта старалась не перебивать Майю, но выходило плохо. В итоге они тараторили наперебой.

– Я одного не поняла, – сказала под конец Марта, – того, что Ахвал сказал про наши имена. И что потом произошло, как мы руки соединили, линии вдруг загорелись, и эта мощь… которая пошла из земли. Что это было?

Рыжая пожала плечами:

– Я только нутром, что ли, это ощутила, а словами объяснить не могу.

– Я думаю, цабраном четвёртый месяц по ту сторону величают, – вдруг сказала старуха. – Марта, Цабран, Майя. Март, апрель, май. Древняя магия имён. Ваши руки скрещённые весенний знак Близнецов[61] пробудили. Тройственный, потому как трое вас, как и месяцев. Ваша дружба всегда будет вам щитом.

Девочки переглянулись.

Вера задумчиво гладила дочь по рыжим волосам:

– Наш род Таллемай издревле был в ответе за Балама. Мы силой не давали ему принять облик человека, животного или пламени. Я всегда чувствовала между нами волосок. Я была на одном конце этого волоска, Балам – на другом. Вдруг кто-то порвал этот волосок. И всё пропало: и связь, и внутреннее знание, где он находится, и понимание того, что он хочет и как может поступить. Исчезло, словно ты смотрел телевизор и внезапно выключили электричество во всём доме. Ты поняла, что случилось, Зейнеп?

Старуха не ответила ей. Марта вжалась в подушки.

– Иссохлись вы, нужно вам любви друг от друга набраться, – вместо этого сказала она. – А нам с Мартой поговорить надо. Во дворе, возле старой яблони.

– Послушай, Зейнеп, я знаю, что ты скажешь, но клянусь тебе, я просто приехала сюда в спортивный лагерь. – Марта начала сразу же, как только они вышли на улицу. Солнце село, пока они рассказывали о своих приключениях, и на дворе стояла непроглядная тьма.

Зейнеп не ответила ей, в темноте Марта потеряла старуху. Почти на ощупь она пошла к выбеленному стволу яблони.

– Потому что первенство России в сентябре, – неуверенно продолжила она, – вот Яртышников и решил нас в «Агарес», на море… Я никогда не знала своих родителей, не знала, что у меня есть брат. Да я вообще ничего не знала!

Она почувствовала, как что-то склизкое и холодное обвило её лодыжку, вскрикнула и тут же упала, больно ударившись затылком. В голове зазвенело. Такое же склизкое заползло и на вторую ногу, ещё одно тянулось поперёк живота, ещё два обкрутились вокруг рук. В темноте Марта чувствовала себя слепой. Но чутьём поняла: это корни. Медленное, холодное, тошнотворное движение – скручивало и сжимало шею.

– Подожди! – прохрипела она, пытаясь отодрать руки от земли, – ничего не получалось. – Я ни в чём не виновата… я не хотела!

– Не важно, хотела или не хотела ты, – откуда-то раздался голос старухи. – Ты – зло, и ты – вина всему, и знаешь ты это. Не должно быть таких ни здесь, ни там. Не должно случившееся повториться.

– Ахвал. – Шею сдавливало всё сильнее, пропадал голос. – Обещал…

Хватка ослабла. Корни на мгновение перестали давить на живот.

– Что обещал старик тебе? Говори.

– Он сказал, – Марта болезненно закашлялась, чувствуя, что сдирает об корень-удавку кожу на подбородке, – по ту сторону есть книга… она лишит нас с братом сил… мы станем обычные, как все. А пока… я могу уехать, подальше. Когда я жила в Москве, ничего не творилось, обещаю…

– Что тут происходит? Зейнеп?

Марта с трудом свернула голову вбок: в ярком, словно огромный слиток золота, проёме двери стояла Вера. Пролетова уже бросилась к подруге – Марта чувствовала на себе руки Рыжей, выдирающие корни, освобождающие её от пут.

Увидела она и старуху: та стояла на нижней ступеньке крыльца, держа правую руку перед собой. Когти её превратились в зелёные жгуты, которые, закручиваясь и извиваясь, словно длинная проволока, тянулись вниз и уходили в землю. По посеревшему лицу Зейнеп текли слёзы.

В административном корпусе толком никто не спал. Тренеры притащили из других зданий матрасы – кто сколько смог достать – и свалили кучами на пол. Дети лежали везде: в холле возле телика, в коридорах, в кабинете Карла Степановича и в бухгалтерии.

Тинка увидела, что Лиза машет ей из угла холла. Стараясь не наступить на лежащих, она пробралась к сестре. Та сидела на полосатом матрасе без простыни. Она подвинулась, и Мишаева-старшая плюхнулась рядом.

– Где ты, блин, была? – зашипела на неё Лизка.

– А как ты, блин, думаешь? – язвительно передразнила сестру Тина. Голова у неё была перевязана, на обоих коленях – большие квадратные пластыри. – В медкабинет очередь как в Мавзолей.

– Кошмар, – прошептала Лизка. – А сейчас-то как?

– Нормал. Чайник[62] раскалывается немного, жить можно.

– Давай знаешь что, ложись. Я рядом посижу.

Тинка решила не спорить. Голова кружилась, лежать было намного легче, чем сидеть или стоять. Она закрыла глаза, и матрас с сидящей на нём Лизкой завертелся вместе с ней.

– Погиб кто-то, не знаешь? – спросила она сестру.

– Собака участкового, – ответила Лизка. – Больше не слышала ни о ком.

Сёстры замолчали, и молчание их тут же наполнилось шебуршанием, покашливанием, стонами и шёпотом засыпающих вокруг спортсменов. Лиза погладила Тинкину руку.

– Утром автобусы обещали прислать, – сказала она, – а там и в Москву.

Тина повернулась на бок, легла так, чтобы виден был вход в зал – не пропустить Марту с Майкой. Сухофруктов говорил возле медкабинета, что пропал ещё Фур-Фур со своим ястребом. Все использовали именно эти слова: «пропали», «пропал». Эта мягкая подмена оставляла надежду. Ну а что? Никто же не видел, как они погибли, – значит, могут быть живы. Да Веснову вообще никто с утра не видел, может, Рыжая пошла её искать, а сейчас… есть какие-то причины… обстоятельства, почему они задержались. Но скоро они вернутся, войдут в двери, сядут на рваный матрас и всё расскажут.

Часам к двум ночи стало прохладно, и девочки крепче прижались друг к другу. Лизка, обессиленная, заснула полусидя. Тина лежала около самой стены, то проваливаясь в вёрткие сны, то выныривая обратно.

Иногда, чтобы меньше кружилась голова, она ложилась на спину и смотрела в потолок. Марта рассказывала, что по ту сторону здесь находится вокзал и ночные поезда с тихим постукиванием прибывают к перронам. Тина представила, что она в палате номер три и Марта спит рядом, а там – у окна и наискосок – сопит Рыжая, со своими спутанными волосами цвета бабьего лета, древесной чешуйчатой спиной и режущимся, словно зуб мудрости, лисьим хвостом на копчике. Картинка получилась такой яркой, что Тине захотелось протянуть руку, дотронуться до Майкиных волос. Она пошевелилась, в голове кольнула острая боль, и видение растворилось в воздухе.

К ним, хромая, подошёл Яртышников. Правая нога его, от ступни до колена, была закатана в гипс. Тинка закрыла глаза. Он наклонился и погладил по волосам сначала её, потом Лизу. Рука была шершавой и горячей.

– С симферопольского вокзала звонила мама Майи. Сказала, что это она забрала девочек сразу после землетрясения. Ночным поездом везёт в Москву, – прохрипел Василий Викторович. Силы у него кончились, от нервов пропал голос. – Они живые. Живы-ые.

Тинка не пошевелилась. Почему-то ей не хотелось открывать глаза, что-то отвечать Василию Викторовичу, делить с ним свою радость. Она сделала вид, что спит.

Погладив их ещё раз, старший тренер отошёл на середину холла, неуклюже осел в кресло, вытянул загипсованную ногу. Тина лежала, плакала, улыбалась, стараясь не разбудить Лизку, вытирая слёзы воротником футболки.

Из своего угла ей было видно, что Мишка Холмов раздобыл какую-то тряпку и побежал мочить её, чтобы сделать влажный компресс Василию Викторовичу на лоб.

Марта оглядела купе. Коричневые мягкие полки, свёрнутые матрасы с подушками посередине, серебристый столик под окном, занавески лёгкие, в цветочек. Как любила она раньше ездить на поездах!

Поморщившись – корни кое-где содрали кожу, ссадины заунывно болели, – она села за столик у окна, сложив ладони вместе и сунув между коленями. Полусонный вокзал шумел сдержанно. Сквозь занавески проглядывали размытые пятна фонарей.

Она поклялась Зейнеп не приезжать больше в Крым, пока «Ахвал не решит проблему». Она поклялась, что не будет пытаться увидеться с Цабраном. Чтобы не нарушать порядка, им надо держаться подальше – в разных мирах, в тысяче километров друг от друга. Да будет тишь и благодать. Всем остальным.