Разъярённый, я не взял ни ожерелья, ни шкатулку и отказался следовать за Баламом. Брат уехал на медведе ни с чем – увести силой он бы меня не смог.
Пока шёл наш с Баламом разговор, змеи уползли подземными ходами. Буэр и Хорта исчезли вместе с ними. В разорённой спальне Селенит всё было вверх дном: бергсры собирались в спешке. Долго, очень долго мы прожили одной семьёй, а теперь, покидая меня, они не оставили даже записки. Неужели девочки подумали, что я способен принять предложение брата? Я вышел на балкон и посмотрел вдаль.
Я мог поклясться огнём, что Балам вернётся, и вернётся не один. Уже не первый раз ссорился я с братьями, отказываясь разводить людей как скот. Ифриты полагали, что так они будут благоденствовать и получать вечное насыщение. Но я знал гораздо больше. Человек чахнет в неволе. Перестаёт любить, радоваться и плодиться. Его жизненная сила становится невкусной. Одно дело – добровольные жертвы, и совсем другое – рабское принуждение.
К тому же за последние несколько веков люди заручились поддержкой духов воды и воздуха. Это означало, что война, если её развязать, будет кровопролитной, а победа – не такой лёгкой, как казалось моим братьям.
Мне не надо было собираться. Ястреб быстро увеличился до размеров двора меж зиккуратами. Мы с Тимсахом забрались на него. Отлетев от города на небольшое расстояние, я решил обернуться. Он стоял в утренней мгле. Поднялся ветер, улицы заметало песком, люди не выходили из домов. На центральной площади одиноко торчали капища, украшенные когда-то величественными, а теперь обветшалыми статуями богу огня и двум женщинам-змеям. Таким я и запомнил Баальбек: пустым и омертвевшим.
Нелегко найти камень среди других камней, ящерицу среди скал. Я долго искал их, скитался по миру, питался чем придётся.
Единственное, что утешало меня в то время, – танец огня. Как ползёт он по сухой траве красной ломаной линией, как оставляет за собой чёрное. Как краснеют в нём деревья. Шишки становятся похожи на ажурные цветы. А потом сереют, рассыпаются в сухое, бездушное. Древесный узор на стене горящего дома никогда доселе не был так красив. Раскалённый, жарко-красный, он дышал моим дыханием, он потрескивал и пел. Я смотрел на это, и слушал, и успокаивался.
После года тщетных поисков я наткнулся на Балама, и гнев вспыхнул во мне: он был виноват в том, что я потерял девочек.
Брат так и не смог собрать армию: ифриты не умели объединяться надолго. Они скитались по Земле поодиночке, питались и жгли, неся разрушение то в одно место, то в другое, и нигде не задерживались.
Я был могущественнее, и ни он, ни слуги его не смогли противостоять мне. Долго держал я его в пещере прикованным к стене и заливал водой. Гнев со временем угас, пытка наскучила.
Я отпустил Балама. Он грозился отомстить и проклинал, но мне было всё равно. Уныние овладело мной.
Однажды на рассвете я увидел солнечный луч. От луча засверкала роса. Зажглись закрытые цветы. Я вспомнил, что когда-то давно умел создавать вещи, и протянул руку к лучу. Ничего не случилось. Я не стал слабее. Наоборот, на страхе и боли силы мои росли. Но это были другие силы. Они могли только разрушать. Горечь переполняла меня. Я вырастил девочек, а они ушли. Исчезли без следа. Я хотел найти их, но они этого не хотели.
Всесильный Бог, огненный Ваал, не мог отыскать двух маленьких змей, которых когда-то любил.
Я зацепился за слово «когда-то». Вспомнил, что чувствовал любовь только в Баальбеке – городе, который сразу после того, как я его покинул, был захвачен и разграблен.
На берегу озера стояло небольшое селение. Крытые соломой крыши, жертвенный алтарь. Два пересекающихся треугольника в его основании образовывали звезду. Такой орнамент очень нравился Селенит, её прислужницы иногда вписывали в центр фигуры её портреты.
«Прощай, моя дочь. Клянусь огнём, я отпускаю тебя». Я дотронулся до звезды, как если бы это было её лицо, и тут же воронка сильного смерча закрутила меня. Я вспыхнул пламенем, но звезда держала и куда-то несла. Я пытался вырваться, но ощутил бессилие. Меня крутило, кидало из стороны в сторону, переворачивало кверху головой. Не знаю, сколько времени это продолжалось, но закончилось так же внезапно, как и началось: я упал на камни.
Человек в царских одеждах протянул мне руку. На плече у него сидела сова с кошачьей головой.
Царь был в равной степени твёрд и справедлив. Лицо – острым перевёрнутым треугольником, глаза – быстрая смена жестокости и веселья. Он знал языки животных, умел управлять погодой особым свистом.
Семьдесят один год служил я ему в обмен на достойную еду и способность творить, которую он мне вернул. И семьдесят один ифрит был призван к нему, и у каждого из нас был сосуд, где нам надлежало пребывать. Мой был деревянным ковчегом. Крышка его задвигалась, сверху надевались железные обручи.
Служили Царю и Волак, и Балам. Оба они помогали ему вершить над людьми суды: первый был справедлив, второй умел видеть события будущего. Волак относился к службе спокойно, Балам же тяготился неволей.
Благодаря им Царь прослыл мудрецом.
Гор, двуглавый дракон Волака, подружился с питомцем Царя, они постоянно курлыкали вместе.
Меня братья по-прежнему боялись, избегали смотреть в глаза, хотя и был я таким же пленником, как они.
Неведомая доселе сила заключалась в печати, которую Царь носил на пальце. На ней был изображён уроборос – змея, поедающая свой хвост. Он обвивал шестиконечную звезду.
Печать подчинила нас. Поместила в сосуды. Держала взаперти. Сила её была стенами, толщину которых я не мог пробить. Колодцем, глубину которого я не мог постичь. Льдом, который сковывал не воду – огонь.
Все годы, что служил я Царю, гнев мой тлел углями, а гордость спала. Бессилие стало частым спутником моих дней. Как и другие братья, я не мог покидать сосуд по своей воле. Но в хорошие дни Царь дозволял мне сидеть на площади.
Я рассказывал людям истории. Научился не только говорить, но и создавать картинки в головах. Я начал сам придумывать сказки. Клянусь огнём, у меня хорошо получалось.
Гасиону, одному из моих братьев, нравилось слушать их, и он часто приходил на площадь. Свет, который исходил от него, не был похож на сияние пламени. Это было нечто холодное, неживое. Гасион не умел творить, но был хорошим подражальщиком. Он восхищался моими умениями, лебезил перед Царём. Брату нравились красивые вещи, и Царь разрешал ему собирать коллекцию. В ней была посуда, бронзовые статуэтки, предметы одежды. Гасион любил хорошо одеваться, это скрашивало его выдающуюся некрасивость. Отношения, которые сложились между нами, отдалённо напоминали дружбу, что была между Бильгой и Энкубой.
Когда нужно было, чтобы я трудился, Царь вызывал меня для строительства. Зиккураты Баальбека прославили меня как искусного мастера.
Я создавал инструменты для людей и учил братьев работать в каменоломне. Разрезал плетью гигантские плиты и переносил их туда, куда было указано. Гасион научился копировать мои движения. Его блоки получались чуть меньше, но в точности он преуспел: стыки были такими же ровными, как и мои. Казалось, он единственный из всех ифритов не испытывал никакой подавленности, находясь на службе. Гасион любил говорить о работе, украшал свой сосуд камнями, ему нравилось считать Царя хозяином. Было ощущение, что он находится здесь не по принуждению, а по собственной воле.
Холм, который мы возводили, больше походил на гору[28]. На ней надлежало стоять дворцу и храму.
Я не знал тогда, что с храма Царь начнёт эру забвения, в которой ифриты, бергсры и другие духи сначала будут объявлены нечистью, а потом забыты.
Питомца Царя называли Птицей-Книгой. Почему? Он знал больше, чем кто-либо встречавшийся мне.
Птица-Книга была диковинна.
Тучное её тело покрывали перья, но не серые, как у Ястреба, а совиные, пуховые, цвета влажной глины. Лапы были птичьими, а вот голова, несмотря на то что могла крутиться на совиный манер, – кошачьей. Оперение у шеи плавно переходило в шерсть, рябь становилась кошачьими полосами, такими, какие есть у всякой кошки – будь то бездомная ворюга или царственный хищник размером чуть поменьше буйвола.
Она фыркала и примяукивала, когда говорила, любила ездить у Гора на спине, вылизывалась, как кошка, во время сна прятала голову под крыло, как сова, уносила себе в гнездо всё блестящее. Не знаю, как попала она к Царю, но тот обожал её. Охрана вокруг библиотеки, где жила Птица-Книга, была самой надёжной в городе.
Я ничего не знал про моих девочек. Ни одного слуха не донеслось о женщинах-змеях, никто не сочинял про них сказаний или песен, не пугал ими своих детей.
То были мирные, сонные годы.
Но Царь был человеком, и однажды он умер.
После смерти Царя началась та война, к которой призывал Балам ещё в Баальбеке. Перстень-печать и Птица-Книга бесследно исчезли, но их обессиливающая магия какое-то время ещё держала меня и братьев внутри сосудов.
Люди хотели, чтобы мы продолжили служить им так же, как служили Царю. Но никто из них не был в равной степени жестоким и справедливым. Никто не мог подумать ни о чём шире собственного удовольствия. Каждый из тех, кто овладевал сосудом, думал только о себе. Приказы людей были эгоистичны, часто глупы и злы, они вносили хаос в мир, который и без того стал путаным и тёмным. Один приказывал ифриту, чтобы тот убил врага его, второй – чтобы пал в руинах целый город, третий думал об обогащении.
