Елена Романова – У Черта на куличках (страница 4)

Темная змеиная тень нависла над колдуном. След от руки отразился на спящем лице серым пятном. Ломкие крылья коснулись кожи, и… невесомый укол разбил чуткий сон. Рае открыл глаза. От неожиданности змей сжег свой подарок у него на лице. Колдун ударил себя по лбу, как будто его укусил комар, и прохрипел:

– Что ты делаешь?

Шего уставился на него и не мог вымолвить ни слова.

Рае тем временем сел на кровати, рассматривая пепел в руке, – он морщился, касаясь лба кончиками пальцев.

– Что ты делаешь, Шего?

Змей наконец перестал ошарашенно глазеть на него, но так и не смог выдавить ничего вразумительнее, чем:

– Я только хотел узнать.

– Что?

– Ничего.

– Буду ли я выглядеть как поп, причастивший лоб раскаленной просвиркой?

– Что?

– Ничего.

Колдун поднялся с кровати, откинув одеяло, и подошел к тазу с водой, стоявшему на столе возле окна. Он склонил голову, вглядываясь в свое подгоревшее отражение, протер переносицу мокрыми пальцами и сказал:

– Я не спал вечность.

– Прости меня, я не подумал.

– Ты никогда не думаешь, – Рае умылся, снимая с лица обрывки короткого сна.

– Зато ты думаешь слишком много, – выпалил змей, усталость колдуна отзывалась в нем и тоской, и яростью. – Даже во сне тревога так сжимает твое лицо, что они никуда не уходят.

– Кто? – недоумение влажной пленкой переливалось на коже Рае, стекая на рубашку прозрачными каплями, темневшими на светлом полотне.

– Морщины.

– Ты издеваешься, что ли? – колдун очертил подбородок ладонью, стирая лишнюю воду.

– Ты стареешь, неужели ты не видишь? Ты же стареешь.

– Может, мне намазать лицо маслом, как женщине?

– Это совсем не смешно! Ты теперь можешь умереть.

– Что за бред? – Рае откинул полотенце, которым вытер лицо, на плечо.

– Я принес тебе бабочку, мы нашли ее с Эркой в Заводи. Она не шевелилась, я не смог ее разбудить.

– Иногда я тебя совершенно не понимаю.

– Я просто хотел показать тебе… – смутился змей.

– Тебе нужно лучше себя контролировать.

– Ты не шевелился под этим проклятым одеялом.

– Боишься, что я умру?

Шего не ответил.

– У меня есть еще время. И тебе не придется отправляться за мной, когда это время закончится. Забудь об этом.

– Не придется? И как ты сможешь их остановить?

– Я жив, ты тоже, к чему эти вопросы?

– Ни к чему. У тебя лицо обожжено, принесу мазь.

– Не стоит, и так затянется.

Но змей уже вышел за дверь.

К утру дождь успокоился, серая пыль наползла в дом вместо света, в ее мутном мареве все внутри казалось уродливым и унылым. Крола встал первым, тем более что никакого отдыха ему так и не перепало. Спать на сундуке – лишь маяться, прожариваясь на томительном вертеле бессонницы и изредка попадая в хлипкие топи забвения.

На рассвете провидец осторожно сполз с лежака и попытался распрямиться: он кряхтел, силясь вернуть остов телу, и тихонько присвистывал, затягивая воздух сквозь зубы, – этот болезненный звук мешался в нем с проклятиями в адрес чертовой развалюхи, что в равной степени относилось и к сундуку, и к дому, и к самому Кроле. В конце концов провидец проиграл в борьбе с собственным телом за прямую спину и присел отдышаться на краешек стула.

Шего все еще спал. Его располосованная сажей пятка светлела в печи, как бельмо на глазу. Ночью провидец даже испугался, решив, что змей удрал куда-то, как заяц. В комнате его не было, в доме тоже. Крола выкрикивал его имя, пока Шего не промычал в ответ что-то непонятное – звук шел из печи, где забравшийся к углям змей спал тише, чем язык в горле мертвого колокола.

Отдышавшись, Крола попробовал вытянуться еще раз, прижал к боку ладонь, вправляя изгиб, и наконец распрямился, поднялся со стула и вышел из комнаты. Плаксивый скрип половиц преследовал его по всему дому. Он открыл дверь – отсыревшее дерево будто приклеило к пальцам мокрый плешивый бархат. Провидец брезгливо вытер руку о рубаху, усмехнувшись про себя: с волками жить – по-волчьи выть. На улице он в два шага угодил в грязь, нога лихо проехалась по жиже, и Крола едва не упал, выписав в воздухе чудо-кульбит, – он схватился за колышек на гнилом заборе и повис на нем всей своей тяжестью, обрушив в результате и клочок изгороди, и себя самого на землю. Спина треснула пополам, а несколько густых грязных капель брызнули в лицо. Крола опустил лоб на забор и так и застыл, как на плоту посреди океана. Чужие шаги заставили вцепиться в колья, но, как он ни барахтался, не сумел встать. Новое нервное напряжение сковало его.

– Слепцу неловкость простительна, – насмешка приземлилась на спину мягче, чем лист с дерева.

– Фу ты… – выдохнул Крола с облегчением и уткнулся лбом в промежуток между подернутыми мхом досками – к следам на лице у него прибавилось. – Напугал почем зря! Как ты умудряешься прыгать, когда в доме нет ямщика? Никогда этого не понимал.

Рае протянул руку и помог провидцу подняться с земли.

– Благодарю покорно, – съязвил Крола, отирая грязь с живота. – Отвесить бы тебе поклон, да ночь на сундуке меня доконала.

Он взглянул на колдуна, и кривая улыбка сползла с лица.

– Что случилось? Ты похож на моль, что вот-вот подохнет.

Полосы морщин на лбу Рае и пятна теней вокруг его глаз были такими темными, словно их краской нарисовали, на разодранном кончике уха раздавленной ягодой запеклась кровь, а левая рука, казалось, вообще не действовала.

– Все, как ты видел, – ответил колдун.

Шего раскрыл глаза, не понимая со сна, где это он, но, потянувшись из тьмы остывшего горнила к дневному свету, – вспомнил. Чуть приподнялся на локте, разглядывая как картину видневшийся из печи кусочек комнаты, и позвал Рае. Никто не откликнулся.

Змей выбрался из укрытия, перепачкавшись о холодные угли, спустил ноги на пол, что был словно отлит изо льда, и зябко поежился, грея одну ступню о другую. По всему телу тянулись темные полосы, разводы, пятна – змей осмотрел себя, разряженного в звериную шкуру угольных росчерков, провел ладонью по испачканному предплечью, растер грязь и покрыл кожу огнем. Пламя, точно золотистый пушок волосков на ярком свету, очистило ее, но не дало тепла. Шего подхватил сброшенные на стул вещи – от внезапного облегчения тот угрожающе накренился – змей поддержал его пальцами правой ноги и, легко покачиваясь на весу вместе со стулом, перебрал охапку перекрученных тряпок. Откинул плащ и рубашку. Вернул и свою ногу, и ножку стула на пол. Натянул штаны.

Столько всегда мучений приносили проклятые пуговицы. Хорошо хоть Рае согласился на рубашку без этих плоских костяшек, и Рэда сшила сначала черную, а потом и серую робу. Но вот штаны…

– Ты не будешь ходить в детских ползунках всю жизнь! – объявил колдун, выдернув из рук змея ветхие старые «ползунки», которые тут же бросил в огонь.

– Ну теперь подождем, когда эти чертовы пуговицы сделают меня взрослым! – прошипел Шего.

Он сердито размахивал новыми штанами и зашвырнул их в самый пыльный угол норы, как только поднялся в нее и хлопнул дверью.

Рэда звала к ужину, крича на весь дом из кухни, и тихо просила одуматься, не переступая порога комнаты:

– Да что вы опять не поделили?

Шего сидел на кровати, пытаясь застегнуть пуговицы на проклятущих штанах, – когти мешали попадать в петли. Он справился лишь с двумя – излишком стараний оторвав третью – и откинулся на прошлогодний матрас, который сам сшил и набил соломой после того, как сжег все вокруг от злости на Рае. Тогда он лежал на полу в серебре золы, черноте копоти, в тихом гробу и дымном омуте опустевшей комнаты; утром Рае так странно смотрел на него, так странно… а потом приказал вычистить все по-человечески и самому делать койку. И вот теперь Шего вновь лежал в темноте, злой и одинокий, разглядывая замазанный глиной потолок, облизывая пламенем мелкие бугорки и трещинки свода, и даже как будто успокаивался, покоряясь судьбе, но Рае лишил его этого покоя, открыв дверь и встав на пороге. Первым, как всегда, тишины не выдержал змей, он поднялся с постели, подобрал с пола вырванную с хвостом ниток пуговицу и вручил колдуну вместе со словами:

– Эта – лишняя.

С трудом и сейчас одевшись, Шего огляделся, пытаясь при свете дня рассмотреть это печальное место – жилище людей, уместившееся в одной маленькой комнатке, где почти ничего не было: гнилая постель с темной дырой в матрасе, зеленый деревянный сундук со сломанной крышкой, обитой проржавевшими металлическими ремнями, небольшой шкаф, за мутной стеклянной дверцей которого на лестнице полок тускнели разномастные чашки с голубыми и розовыми цветами и многогранные стопки на ножках не намного длиннее ногтя; в выдвижных ящиках валялись ржавые ножницы, пустые жестянки, промасленные свертки старых газет, гребенка с выломанными зубцами, черный сухарь, – зажатые в пасти времени, все вещи в доме казались покрытыми какой-то странной пыльной слюной.

Стены были зачем-то поклеены полосами цветной бумаги (в одних местах синей, в других – зеленой, в третьих – желтой), по углам она треснула и свисала клочьями, среди сухих лоскутов болталась поседелая паутина и невесомые дохлые мухи. Змей забрался пальцами в липкие нити, сворачивавшиеся в шарики, что так легко вспыхивали в руках. Прижав ладонью занявшуюся было вместе с паутиной труху бумаги, Шего погасил пламя и обернулся в поисках провидца (того, к счастью, нигде не было), неожиданно поймал себя в зеркале, зажатом между двух окон, которое висело внахлест и отражало змея всего: с ног до головы. Шего подошел ближе. Стекло помутнело от времени, покрывшись выбоинами и темными точками, будто родинками. Зверь коснулся его и почувствовал под когтями царапины. Глаза быстро потеряли интерес к самому себе, точно представшему в коже глубокого старика, и сползли к маленьким оконцам с короткими, выгоревшими на солнце тряпками, нанизанными на тонкие веревки так, что верхние части этих маленьких окон всегда были открыты: чернея ночью и белея днем.